А повсюду в зверинце, во всех семи дворах, где находились птицы и экзотические животные, поднялся переполох; казалось, их обитатели вновь почувствовали себя в диком лесу. Кот носился взад и вперед; носорог бодался; египетские курочки распушили перья; в ночи оглушительно трубил слон из Чандернагора. Как будто все повернулись к Виравольте, окружив арену, на которой проходила схватка человека со зверем.
Судьями на поединке были герои басен.
Прижатый к прутьям клетки, венецианец оказался подо львом. В отчаянии он ухватился за огненно-черную гриву зверя, туша которого грозила раздавить его с минуты на
– Давай! Глотай же! – вопил он, засовывая карты в глотку зверя.
Челюсти сомкнулись в пустоте – но и этого хватило для того, чтобы подобные бритве края снова сослужили свою службу. Задыхаясь, лев заревел. Ему не удалось раздавить венецианца. Наоборот, он встал на дыбы, подняв папы и напрягая все свои мускулы. Грива его тряслась. Затем он свернулся клубком; казалось, он хотел вырвать из глубины своей глотки ножи, резавшие его изнутри. Он сделал ужасающий пируэт, издавая страшные стоны… Человек и зверь обменялись последним взглядом. В нем было лишь страдание и ужас.
Затем зверь рухнул на землю.
Из его пасти фонтаном била кровь. Пьетро показалось, что он увидел, как кровавая тень, будто шлейф, скользнула по его бокам…
И лев стих.
Пьетро больше не слышал ничего, кроме собственного дыхания.
Животные в соседних клетках успокоились. Вновь воцарилась тишина. Пьетро лежал без движения, прижавшись к железным прутьям.
Удары его сердца постепенно возвращались к нормальному ритму. Он старался их контролировать. В висках стучала кровь. Он пробормотал с пересохшим горлом:
– Терпение и время стоят больше силы и ярости… – Он попытался улыбнуться. – Орхидея, мой милый, это неудобоваримо.
Через полчаса, тяжело дыша, он поднялся на нога.
Его вновь охватил гнев, но ему пришлось дожидаться рассвета в клетке, рядом с трупом льва. Он был лишь слегка удивлен, когда с первыми лучами солнца вместе с работниками зверинца появился нормандец, садовник-философ.
В самом безмятежном расположении духа последний взошел на металлический балкончик и посмотрел на Виравольту.
– Господин де Лансаль… Чем же это вы здесь занимаетесь?
Пьетро опять сидел, прислонившись к прутьям клетки Он красноречиво развел руками.
Затем попросил:
– Вас не слишком затруднит сходить за ключом?
Эрбле
Деревня Эрбле располагалась на правом берегу Сены, на расстоянии шести лье от Парижа вниз по течению. Ее название восходило еще к временам римского владычества и означало «место, засаженное кленами» или «клены». На минуту Баснописец остановился у церкви Сен-Мартен; эта готическая церквушка XII века возвышалась над излучиной реки. Отсюда до самого Парижа и Сен-Жермен-ан-Лэ открывался восхитительный вид.
Только что взошло солнце. Пришпорив коня, Баснописец развернулся, спустился в долину, затем вновь поднялся в направлении древних кварталов. Подковы его коня цокали по мостовым извилистых улочек, куда выходили ворота и фасады домов с разукрашенными карнизами и нишами, в которых стояли фигурки святых. Он ехал вдоль красивых домов с каменными порталами, навстречу ему попадались крестьяне, направлявшиеся на работы в окрестные поля.
В Эрбле насчитывалось около трехсот дворов. Главный замок, построенный в стиле XVI века, находился посреди бывших помещичьих угодий. Это был загородный дом изящных пропорций. Со стороны парка замок сохранился неплохо, но при последнем хозяине, погрязшем в долгах, он в течение сорока лет постепенно приходил в негодность.
Именно перед ним Баснописец спешился. На заре здесь собралась довольно любопытная компания. Лучи света пронизывали листву, удлиняя тени заговорщиков. Все были одеты так же, как и Баснописец. Черный капюшон на голове, красная роза на груди. Они походили на настоящую маленькую армию. На вершине лестницы, ведущей в особняк, стоял мужчина, не похожий на остальных.
– Вы опаздываете.
Баснописец быстро шагал среди ему подобных, расступавшихся перед ним.
– Виравольта мертв.
Лорд Стивенс, граф Бедфорд и апостол «Великой железной ложи», был одет странным образом. На боку у него висела шпага, на нем был стеганый камзол, кожаные перчатки и темные сапоги. Ему было пятьдесят лет. Волосы обрамляли его лицо с темными глазами и волевым подбородком. На нем застыло высокомерное выражение. К груди была тоже приколота роза. Памятью о Семилетней войне было его отрубленное ухо, на месте которого виднелись заскорузлые кусочки плоти. Не забыл он и о том, как один француз пронзил шпагой старшего из его троих сыновей, служившего под его началом. Уже давно лорд Стивенс занимался теневой деятельностью в пользу его величества Георга III и Короны. А годом ранее король лично поручил ему руководить английской контрразведкой.
