Вселенная охает, мило заливается краской, и продолжает голосом Уильяма Хьюза:
– Устал, честно говоря. Да, и простите за задержку. Я знаю, что на таких фестивалях время расписано буквально по минутам…
Я хочу ответить злобно, так и настраивалась эти минуты тишины, но вместо этого примирительно улыбаюсь.
– Главное, что вы оттуда наконец-то выбрались, – киваю в сторону холла, – Они от вас без ума просто. – И я, между прочим, тоже, и даже осознаю это. Но чего-то от этого мне не легче.
Я безразлично смотрю на улицы, по которым двигается наш мини-автобус. Мои мечты, радужные предвкушения от великолепного, абсолютно сказочного Копенгагена разбил к хренам этот длинный, сочащийся солнцем, бриташка!
Ведь это что же – размышляю я, лениво разглядывая парки, дома, набережные, скользящие мимо – что же получается: одна улыбка, один брошенный вскользь случайный взгляд, касание рук – и все ухнуло из-под ног? И город, от которого сходила с ума, о котором мечтала, просто не цепляет. Что же дальше? Я с ужасом представила себе, как даю волю чувствам, шепчу бессвязно, хватаюсь за эти руки-крылья. А дальше? И в чем проблема-то? Ну, поддайся, ну упади. Он мне нужен – я это понимаю. Но с такими вот людьми-рассветами другая, огроменная проблема и вопрос – нужен ли им ты? И никто не ответит. И рисковать, теряя лицо? Рано, Алька, рано! Наслаждайся пейзажами, еще раз мысленно рассаживай гостей на сцене, отсчитывай регламент. Займи свои мозги хоть чем-то!
Случайно скольжу взглядом по его лицу и теряюсь. Как же он устал. Теперь, не вынуждаемый толпой фанатов, он вернул себе свое истинное лицо – маска смешливого мальчика спала, обнажая простую, уверенную, мужскую красоту. Во всем, – от голубых с зеленым отливом глаз, до скул и подбородка, слегка поросшего рыжеватой щетиной – чувствуется спокойное превосходство. Даже в усталой, расслабленной позе, в том, как он проводит руками по волосам, оправляет манжеты, трет глаза – во всем крышесносящая, вызывающая щемящую нежность простота и искренность. Я наслаждаюсь видом, давая такой своеобразный отпуск мозгам и связным мыслям ровно до того момента, как Уилл замечает мой взгляд.
– Я хреново выгляжу, да? – улыбается он лучисто.
А я только сглатываю, пойманная его тембром в ловушку. Выдыхаю, рассеянно бегая взглядом от его макушки до верхней пуговицы на пиджаке.
– Ну, – снова сглатываю, – Как вам сказать… Думаю, можно выкроить пол-часика на отдых. Я сейчас свяжусь с администраторами в театре, передвинем все встречи…
– Нет, что вы! Ни в коем случае. Не хочу, чтоб у вас были из-за меня проблемы.
О, моя основная проблема – это ты, Уильям Хьюз. И потом, когда мы разойдемся в конце дня по своим номерам, я постараюсь что-нибудь сделать со всем этим, обещаю!
Звонок от мамы – сколько бы не было тебе лет – всегда такая особая проверка на вшивость. Авось не выдержишь, да и расколешься наконец-то? А о чем колоться? О том, что и так известно, обговорено, пропсиховано и мною и ей.
– Как ты устроилась? – начинает издалека, но чуйка меня еще ни разу не подводила, и за стандартными вопросами последует то, чего мне хочется избежать.
– Нормально, мам. Все очень даже неплохо. Команда отличная, все такие дружелюбные, милые. Мало кто обращает внимание на мой акцент, – я тараторю, нервно поглядывая на волшебную красную кнопку отбоя.
– Хорошо. Хотя, я не знаю, чего ты так за свое произношение цепляешься. Паш, – мама, как всегда в такие моменты аппелирует к папе, – Ну хоть ты ей скажи! Извелся ведь ребенок. У тебя идея-фикс, Аля. – Мама хмурится, и мое сердце дает такой марафон прямиком в пятки, что я неосознанно вытягиваюсь в напряженную струну. Вот оно, – И не единственная идея-фикс! Даже не так! Блажь, Алиса. Я читала список гостей. Он ведь там? Да?
– Да, – к чему отпираться? – Да, буквально за стеной. Мама…
– Нет, послушай меня, пожалуйста, – голос мамы приобретает металлические нотки, – тебе не кажется, Алиса, что такие вот заскоки не очень по возрасту тебе? Нет? А мне кажется, я даже в этом уверена. Это к лицу девочке, девушке, но ты взрослая женщина. И не вздумай жертвовать всем, что у тебя есть! Ты многого добилась, и из этой своей работы должна вынести только опыт, а не позориться там. Ты меня поняла?
– Мам… – я откашливаюсь, надо со всем этим что-то делать, – Честно, я работаю. Я сегодня весь день на ногах, мне даже некогда думать о чем-то, кроме фестиваля. Я не расклеиваюсь, не схожу с ума, просто выполняю свою работу.
– Алька, – это вклинивается папа, мягко отодвигая маму от монитора, – Да подожди ты, мать. Алька, держись! Ты же у меня закаленный боец, а лицо сейчас, как у сопливого новобранца. И дело не в том, чтоб не опозориться. Ты билась, за знания, умения. Да, дурила в универе, но кто не дурил? Но потом-то взялась за голову…
– Вот-вот, – не унимается мама, – Про голову ей напомни, Паша!
– Я тебя прошу… Да подожди ты, – машет на мать, – Алька, держись там! Покажи этому бриташке.
