Бред, конечно же, полный. Зона сразу разбилась на два лагеря: отрицаловка ошалела от наглости новоиспеченных ментов, а те, в свою очередь, стали волки волками; для многих из них то был реальный шанс близкой свободы.
Люди на вышках-скворечниках стали истинные звери, им показалось, что они сделались ближе к небу, оторвались от пропахшей кровью и потом зоновской земли. И превратились они в вершителей судеб. Вышковые люди безбоязненно брали на себя смелость выносить приговоры и зазевавшимся, забредшим без умысла побега на запретную полосу, и рисковым хитрованам, что дерзко желали проверить: выстрелит мне в голову вчерашний корешок или нет?
Еще как стрелял этот самый корешок. И без предупреждения, без крика исподтишка. Потому что знал — каждый выстрел-попадание в зэка — шаг к воле, выстрел в сторону живого человека — минус год срока, капля крови его, тобой добытая, — день твоей свободы. Как тут не попробуешь — заманчиво было для многих козлов…
Только вот одни ли они были повинны в расправе над себе подобными? Более тот, кто дал им оружие-власть, лукаво определив, что не устоят слабые духом перед соблазном за счет крови другого осуществить свою главную мечту — волю. Земными пособниками дьявола были здесь солидные люди в погонах, говорившие вроде бы правильно, но действовавшие явно по бесовскому умыслу.
ЗОНА. ОРЛОВ (СО СЛОВ ВОРОНЦОВА)
Не все так просто, по ранжиру — те и эти, охраняемые и охранники. Как и все в Зоне, нововведение обросло за счет хитроумия зэков разного рода тайными подземными течениями: в активисты вступали, глубоко ненавидя саму эту идею, и, оставаясь какое-то время "вашим-нашим", решали по ходу, что здесь светит.
Шли и по убеждению, тогда стреляли с вышки, уже отделив себя от тех, что внизу.
Ступали в скворечни и расчетливые отважные парни, чтобы получить в руки автомат и уйти, прихватив с собой пару дружков.
С политработников летели звездочки, они не спали ночей, проклиная дьявольское новшество. В регламентированную тайным внутренним кодексом жизнь Зоны бросили самую сладкую кость — волю. И слабые открывали огонь.
Однажды под него попал и Воронцов, тогда еще не Квазимода, а восемнадцатилетний паренек Ваня. В Ваню выстрелили, а дело администрация прикрыла. Зона встала на дыбы — судить стрелявшего! Вошедших в Зону начальника колонии, замполита и начальника отряда заперли, чтобы получить за них комиссию из Москвы.
Вместо нее прилетел генерал Слонов, начальник управления, его замы, тогда молодой еще старлей Медведев, да помощник прокурора по надзору. Вошли в Зону, и их тоже задержали, а предыдущих заложников тут же выпустили на вахту.
ЗОНА. МЕДВЕДЕВ
То был пятьдесят шестой, и офицер в Зоне пользовался уважением. Нас не пугали заточками, не грозились убивать по одному, напротив — выдали чистое белье, приготовили обед и ужин, баню даже протопили.
Уважительно, одним словом, отнеслись. Объяснили, что мы будем тут находиться до прилета комиссии из столицы нашей Родины, доставили в камеру шахматы и книги и гордо удалились, лукаво предоставив нам возможность побывать в их шкуре. Камеру закрыли.
Мы передали на вахту сообщение, что никакого насилия над нами совершено не было, все спокойно, оставалось только ждать. Ночью, конечно, спать никто не смог. Кто-то догадался пригласить парнишку, из-за которого разгорелся весь сыр-бор. Пришел этот Ваня, русенький чубчик, только пушок появился на верхней губе.
И сейчас он такой же, не изменился. Уже тогда сильный, торс у него был атлетический, ручищи мужские, ухватистые. Не понравился он нам сразу, хитрый какой-то, злой. Голова наискось в бинтах, торчит нос, да глаз один наивно-детский — испуганно бегает по нашим лицам — что же теперь будет?
ЗОНА. ОРЛОВ
— Ходил я к ручью, за водой. Опустил чайник, и тут — очередь, рассказывал нехотя, не веря в наше участие. — Ну, прошли пули мимо. Одна вот, — потрогал голову, — срикошетила от камня в лицо.
— Что врач говорит? — обернулся генерал, стоявший все это время к ним спиной — очень уж он сердился, что попал в такое нелепое положение, места найти не мог.
— Ничего…
— Ну! — Генерал еле сдержался. — Ну что с глазом-то — серьезно? — спросил зло.
Глаз в разрезе бинта сощурился.
— Не знает врач, — коротко бросил парень. — Он гинеколог. Сказал, глаз не манда — проморгает.
— Что, что? Какой гинеколог?! — рассвирепел генерал.
— Сидит за аборт. Врача нет, в отпуску… — осторожно подсказал начальник колонии.
— В отпуску-у! — передразнил генерал.
Все происходящее генерала выводило из себя — задержание это дурацкое, неспокойные зэки, своя бессонница, возраст и, вообще, выбор жизненного пути.
Повисло молчание.
— Садись, — терпеливо предложил Медведев, понимая, что в таком тоне ни разговора, ни разрешения ситуации не произойдет.
Юный Воронцов сел.
— Ручей уже на запретке? — спросил Медведев главное.
— Нет, — четко ответил юнец, он поверил этому старлею, и с ним мог говорить не через губу. — Спросите у наших, все туда ходят, было всегда спокойно.
Медведев оглядел всех. Стало ясно — он прав. Оставалось только играть в шахматы и молить о том, чтобы Москва пошевелилась.
