Принесли мы Сынке пряников да курева из ларька. Удивился Сынка — что да откуда? — отоварка ведь прошла уже. Одолжил, говорю, в соседнем бараке. Смотрю, противится он, не берет харчи. Разозлился.
— Не твоя, — говорю, — забота, я тебе не мать — понукать меня…
Он притих, есть стал. Я главное сказал:
— Попрощайся с Васькой, отдаю его… — вытащил наконец я страдальца, Володька увидел лапу эту его железную, аж кусок у него изо рта выпал.
Васька будто застеснялся ноги своей инвалидской, клюнул меня за то, что допек я его.
— Как… отдаешь? — Сынка снова пряник уронил. Рассказал я про предложение майора. — Опять Мамочка этот? — Сынка не понял, что тот добра хотел.
— Молчи, — говорю, — прав он, или заберет да сбережет, или пристрелят здесь нашего ворона.
Смотрю, поверил, взял Ваську осторожно, лапу-костыль оглядел.
— Оба, — говорит, — мы теперь с тобой на костылях… — печально так говорит. — Ну, я-то оклемаюсь, а ты… — Слеза на глазах навернулась.
Подул ему на холку, в глаза, рассматривал, словно прощался…
— Вся зона практически уже про него знает, Сынка… — говорю я ему, — а прапора сейчас знаешь какие…
— А назад прилетит?
Приятно было это слышать, даже чуть улыбнулся, незаметно для Сынки.
— Думаю тоже об этом. Прошлый раз майору не дался в руки… Думал я, умная птица, а дура, не понимает, что пристрелить могут…
Тут Васька оглянулся на меня и так посмотрел, что у меня не было в этот миг сомнений, что он — понял. Отвернулся к Сынке, чуть каркнул, застыл у него на руках, обиженный. Ишь ты…
НЕБО. ВОРОН
Слушать это, согласитесь, милостивые государи, товарищи и господа, неприятно. При этих словах в мой адрес у меня было вполне естественное желание взмыть вверх и более не приземляться около этого экземпляра — Воронцова Ивана Максимовича…
Вообще, положение мое столь двусмысленно, что впору выть, как это делает с досады волк. Пожалуйста, могут и дураком обозвать, и усомниться даже в моих умственных способностях… А я должен за все это платить лишь верностью, кротостью нрава и послушанием… Так у кого судьба жестче, Иван Максимович?! У вас, все ж услышанного, или у меня, все деяния которого для людей будут сокрыты навсегда, и за них получу я в лучшем случае еще одну железную лапу… или свинцовую пулю…
БОЛЬНИЦА. ЛЕБЕДУШКИН
Смотрю, рана-то уже у ворона зажила, срастаться стало мясо с протезиком. И больно на это смотреть, и смешно видеть, как он, будто генерал игрушечный или пират какой, ковыляет — тук-тук по скамейке. Умора… и плакать хочется.
— Только вот при тебе и стал прыгать: все боялся. А сегодня первый день на полигон прилетел. Груз я ему не привязываю, слаб он еще. Да и решил вообще завязать с этим делом, пусть по-хорошему уйдет на волю… — Батя совсем грустный был, растерянный. — А сейчас патоку все жрет да молоко попивает. Вчера пару селедок сожрал, и хоть бы хны. Будет жить. Ладно, — совсем погрустнел, — прощайтесь, пойдем, майор ждет…
— Куда ж его? — спрашиваю, а сам последний раз прижал ворона, тот аж заурчал, как кот, в надежде, что хоть я не дам его в обиду, не отдам дурному погоннику Мамочке.
— Он завтра катит в область, вот и отвезет в лес. За двести километров, быстро проговорил Батя, сгреб Ваську, отнял буквально у меня его. — Все, Сынка, выздоравливай, а мы попехаем.
Нес он инвалида, а тот озирался по сторонам, ничего не понимая, дурилка. Я заметил: Батя потух, не брит, одет как-то неряшливо, хотя всегда очень привередливо относился он к своему внешнему виду. Глаза усталые, скулы сведены… Ох, Батя, Батя…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Тянулось больничное время для Лебедушкина медленно и сонно. Только вечерние притчи Ивана Ивановича о своих скитаньях по Руси, когда был зрячим, развевали ненадолго хандру.
Сначала было интересно наблюдать, как по три раза на дню ссорились-мирились из-за любого пустяка слепые. Иваныч в пух и прах разбивал в словесных перепалках тяжеловесного на язык, медлительного Клеста, и тот, насупясь, сдавался и замолкал — надолго, до утра. Удивляло и то странное обстоятельство, что самый противный контролер Зоны, Шакалов, каждый раз после возвращения с работы зэков заходил к слепым и оставлял каждому на кровати по нескольку пачек сигарет с фильтром. Изымал их Шакалов при обыске, и тем самым они становились как бы ничьи. В местном ларьке такой шик, как сигареты с фильтром, не продавался, значит, проносились они с воли. Почему столь щедрым был к ним черствый с виду прапорщик, выяснить так и не удалось: слепцы молчали как немые…
Уже неделя прошла после этапирования ворона лично Медведевым, и однажды после обеда, выйдя погулять в тихий час, не поверил Володька своим глазам: в окружении серых ворон на тополях сидел… их Васька. Отдельно от всех, на крайнем дереве.
Вороны строптиво каркали, разглядывая чужака, а тот на них ноль внимания. Володька хотел было крикнуть, но не успел — ворон, а это был, наверное, все же Васька, вспорхнул и полетел в сторону вышки, на запретку. Серое воронье проводило его недружелюбным карканьем… На следующий день Лебедушкин уговорил выписать его на амбулаторное лечение.
