— Спасибо, что вы поделились вашим глубокими мыслями, — сказал Гонноскэ.
Искоса взглянув на дородного пожилого собеседника, Гонноскэ подумал: «Все сказанное относится и к тебе».
— Не пора ли нам? — спросил молодой человек, заглянув в чайную.
— А, Матахати! — добродушно произнес Коэцу.
— Придется оставить вас. Друзья ждут, — сказал он Гонноскэ. — Через Осаку едете?
— Да. Хочу успеть к вечерней барке, которая идет в Киото.
— Не позволите присоединиться к вам до Осаки?
Гонноскэ решил не тратя времени отправиться пешком.
Вечерело, когда они ступили на шумные улицы Осаки. Коэцу и Гонноскэ внезапно обнаружили отсутствие Матахати. Вернувшись немного назад, они увидели его на мосту. Матахати как завороженный смотрел на женщин из лачуг на берегу, которые чистили посуду и мыли овощи.
— Это она, Акэми! — вскрикнул Матахати.
Они столкнулись не по прихоти судьбы, вернувшей их в прошлое. Акэми была его незаконной женой. Их роковая связь не могла оборваться в этой жизни. Матахати с трудом узнал Акэми. За два года не осталось и следа от ее привлекательности и игривости. Она сильно похудела, немытые волосы были кое-как закручены вокруг головы. Она была в коротком кимоно, едва прикрывавшем колени, какие обычно носят обитательницы самых нищих домов. Акэми сидела на корточках рядом с большими корзинами, наполненными ракушками и съедобными водорослями. Торговля ее шла вяло. За спиной Акэми дремал ребенок, которому на вид было не больше года.
Сердце Матахати оборвалось. Приложив ладони к щекам, Матахати в уме считал месяцы. Если малышу год, то он был зачат, когда они с Акэми жили в Эдо. Значит, во время публичной порки Акэми носила дитя.
Блики от реки падали на лицо Матахати, может, поэтому казалось, что оно мокро от слез.
Акэми поднялась и медленно пошла, волоча корзины. Матахати побежал следом, окликая ее и размахивая руками. Коэцу и Гонноскэ поспешили следом.
— Куда ты, Матахати?
Матахати забыл о своих попутчиках.
— Простите меня, — бормотал он. — Сказать по правде…
Как объяснить то, что он сам еще не совсем понял? Как взять себя в руки?
— Я решил отказаться от монашества и вернуться в мир. Я ведь не принял постриг, — на одном дыхании выпалил он.
— Вернуться в мир? — изумился Коэцу. — Столь внезапно!
— Я все вам объясню. Я только что увидел женщину, с которой прежде жил. У нее ребенок. Он мой.
— Уверен?
— Да, мне кажется…
— Успокойся и подумай. Малыш точно твой?
— Да. Я отец… Я не знал. Какой стыд! Я не допущу, чтобы она оставалась нищей уличной торговкой. Я буду работать и помогать растить ребенка.
Коэцу и Гонноскэ переглянулись, сомневаясь, в своем ли уме Матахати.
— Тебе виднее, — проговорил Коэцу.
Матахати снял монашеское облачение, надетое поверх обычного кимоно, и передал его Коэцу вместе с четками.
— Передайте это Гудо в Мёсиндзи. Скажите ему, пожалуйста, что я остался в Осаке. Я найду работу и стану примерным отцом.
— Подобает ли с такой легкостью отказываться от монашества?
— Учитель говорил мне, что я могу вернуться в мир когда захочу. Говорил, что совершенствоваться в вере не обязательно в монастыре. Гораздо труднее хранить веру во лжи и грязи мирской жизни, чем в чистоте и уединенности монастырской обители.
— Он прав.
— Я год провел с учителем, но он до сих пор не дал мне монашеского имени. Он зовет меня мирским именем «Матахати». Может, что-то должно произойти в моем будущем рождении, чего я пока не понимаю. Я обращусь к учителю за наставлением.
Матахати ушел.
Длинное красное облако висело над горизонтом, как знамя. Мелкое, прозрачное море было спокойным. На дне среди водорослей застыл осьминог.
В полдень в устье реки Сикама к берегу причалила лодка. Под вечер над ней заструился дымок от глиняного очага, сложенного на корме. Старая женщина ломала лучины и подкладывала их в огонь.
— Холодно? — спросила она свою спутницу.
— Нет, — ответила девушка, лежавшая за занавеской из плетеной соломы. Она с трудом подняла голову, чтобы посмотреть на старуху. — Не беспокойтесь, почтеннейшая. Лучше поберегите себя. У вас голос охрип.
Осуги помешивала похлебку в горшке.
— Со мной ничего не случится, а ты больна. Ты должна поесть и набраться сил, чтобы встретить корабль.
Оцу, глотая слезы, смотрела на море. Там виднелось несколько лодок с рыбаками, ловившими осьминогов, и две грузовые барки. Корабль из Сакаи не появлялся.
— Опаздывает. Мне сказали, что корабль должен проплыть здесь до захода солнца, — произнесла Осуги.
Слух об отъезде Мусаси быстро разлетелся по округе. Узнав новость, Дзётаро из Химэдзи сообщил об этом Осуги, а та без промедления поспешила в храм Сипподзи, где нашла приют больная Оцу.
С той памятной ночи Осуги так часто просила прощения у Оцу, что уже надоела ей. Оцу не считала, что заболела по вине Осуги. По всей видимости, это был тот же недуг, который продержал ее в постели несколько месяцев в доме Карасумару в Киото. Утром и вечером Оцу бил кашель и начинало лихорадить. Оцу похудела и сделалась еще прелестнее, но от этой прозрачной красоты сердца окружавших ее людей сжимались от жалости.
