Десять посещений моей возлюбленной полностью

Подсел я к нему робко, как к чужому, и говорю подло, прежде плеснув по кружкам медовухи: сейчас бы вот хотя б во Франции произошла социалистическая революция, дескать, или бы в Западной Германии, американцы бы тогда, наверное, немного поутихли и меньше рыпаться бы стали, то никакого ведь на них уладу. Ну! – говорит папка, в одно мгновение преображаясь и обрываясь взглядом с потолка, – тогда-то че бы уж, тогда б – конечно!.. Ну, – говорит, – давай! И чокнулись. И выпили. И помирились мы. К вящей радости мамы, а то уж сильно огорчилась. И у самих у нас от сердца отлегло, а то ведь – тягость – как от горя. Ну и задали мы тогда по первое число буржуям толстобрюхим, камня на камне не оставили от их форпостов – за столом-то нашим жарко даже стало – выходили охладиться. Он, папка, заблестев слезой, за то поклял американцев, что фронт Второй открыли поздно, умники, и за Вьетнам, и за Корею, грехов-то мало ли за ними, дескать, числится – повсюду шкодят. А я – за их подлодки типа «Лафайет» и за ракеты «Посейдон». Ну, словом, ладно им от нас досталось, не меньше, чем в Пёрл-Харборе, пожалуй, только людей, простых американцев, пощадили – простые люди идь не виноваты.

К вечеру к нам подмога подоспела – гости нагрянули. Немного, правда. Друзья мои, приятели, кто в эту пору был в Ялани. Одноклассники, которые уже отслужили, но нигде еще пока не работали или не учились. И все молчат – ни слова мне про Таню. Про что угодно, но не про нее. Будто табу наложено на это имя.

Ну, ладно, думаю. И сам пока их не пытаю.

А потом вывалились мы гурьбой, чтобы не дымить в избе, покурить да по надобности малой на улицу. Солнце за ельник только что упало. Ельник темно-зеленый, как морская капуста, зубчатый поверху, оплавленный как будто медью – такой родной мне. Стена у нашего дома бордовая, как надрезанная свекла. Скворечник розовый. Скворец сидит на нем – лиловый. На закат смотрит. Ялань с Африкой, наверное, сравнивает. Далеко ему оттуда видно – может, и Черкассы. И лица у нас у всех, кто из избы вышел и с крыльца сразу к западу обратился, от зари морковным соком будто выпачкались, подобревшие от медовухи, и глаза у всех прозрачные – горизонт сквозь них просвечивает.

Стоим с Вовкой Балахниным от всех обособленно. Он годом раньше меня с армии вернулся и жил пока безвыездно в Ялани. Ни в институт не стал поступать, хоть и мечтал о кораблестроительном, ни на работу в городе устраиваться: мать его, больная раком печени, умирала потихоньку, но мучительно, так и ухаживал за ней он, как сиделка или как сын. Как сын, конечно. Говорю я ему, Вовке: дай мне, дескать, мотоцикл, позарез в Черкассы надо съездить, мой, мол, пока не на ходу. А он, Вовка, мне – тугой струей охристый дым изо рта в бледно-зеленое, как лист салата, небо выпустил – и говорит: Олег, не надо; посидим – пока у вас, потом ко мне еще, мол, сходим. А я ему: да посидеть-то посидим еще, конечно, я ж не сейчас, а позже, к ночи, собираюсь. Смотрим: он – на меня, а я – через его глаза, обычно серо-голубые, теперь, от зарева, багровые – на ельник. Молчим. А после: бросил Вовка докуренную до гильзы папиросу себе под ноги, затоптал ее, как таракана, и говорит: лучше с родителями, мол, побудь – так тебя ждали, – успеешь съездить и в Черкассы. А я ему: я ж только на ночь, мол, к утру обратно уже буду. Он мне: не надо, мол, не езди. А я: ты, дескать, дашь мне мотоцикл? – я и пешком могу, но до утра тогда мне не вернуться. Он мне: бери, не жалко, мол, но только ехать не советую. А почему? Да так. Ну, мол, а все-таки? Да, дескать, просто; и карбюратор барахлит еще, мол, – вот. А-а, это мелочи. Ну, мол, смотри. Договорились.

А после мы с ним, с Вовкой, еще поборолись. Мы ли, в нас ли медовуха? Как два бычка – поупирались, но с ног друг друга не свалили. Потом позвали всех и в дом отправились.

И посидели мы еще. И славно. Мама спать ушла – вставать ей рано. А перед тем как попрощаться, шепнула на ухо мне:

Олег, не езди.

Промолчал я.

Папка с ребятами за столом. Шумно толкуют о рыбалке. И всех азартнее он и Андрюха Есаулов, хотя ни тот и ни другой ни разу в жизни не бывали с удочкой на речке. Да то и дело, слышно, кружки брякают: чё, мол, за дембеля – за дембеля! И за него – за дядю Колю! Да за меня-то, дескать, чё?! Ну, сын-то твой со службы ведь вернулся – так, мол, за это. За это можно.

Вышли мы с Вовкой незаметно, к дому его направились.

Повидался я с его, Вовкиной, матерью, теткой Аграфеной, не узнал ее – так изменилась, болезнь не красит, – словно тень от занавески: вылегчала. Одни глаза там, на подушке-то. Тоскливо.

Выпили мы с Вовкой по стакану бражки – он заводил канун: меня ждал – специально. Не укисла. Но ничего, на пьяное-то – проскочила. Еще по одному стакану выпили – за все хорошее. Пошла. Затем и мы пошли. Шатко – как воздух.