Десять встреч с мужеством полностью

«Дорогая Анаидочка, пишу только тебе, чтобы не прочла мама. Дело в том., что в Москве готовится нечто ужасное, подобное июньским дням в Париже и концу Парижской коммуны со стороны контрреволюции. Может, это будет сегодня, завтра — не знаем. Партийные комитеты уже в подполье, больше писать ни о чем не могу… Теперь, в минуту смертельной опасности он (рабочий класс. — Авт.) особенно сильно льнет к нам (большевикам. — Авт.) и всю надежду возлагает на нас. Теперь настроение не только у рабочих масс, но и у всех здоровых социалистических элементов боевое, приподнятое, деловое и энергичное…

Адреса своего, может быть, не придется писать. Пиши на институт. Вот он: Мытная, д. 44, кв. 89».

25 октября 1917 года пропагандист Лисинова выступает на митинге рабочих Даниловской мануфактуры, а вечером в кафе «Франция.» обучает санитарок первой медицинской помощи (сама она уже давно кончила медицинские курсы). В перерыве между делами Военно-революционного комитета (а Люся — его секретарь) она пишет открытку матери:

«Мамочка, дорогая, ты за меня не волнуйся, я ни в каком опасном месте не буду. Вуду или сидеть в лазарете, или буду в Совете; в общем ни в какие летучие отряды не поступаю. Затем, без толку на улицу не показываюсь и одна не хожу…»

Открытку эту она не успела дописать, не успела отправить. Она успокаивала маму, а спустя несколько часов шла в разведку вместе со своими товарищами Алешей Столяровым и Наташей Солуяновой.

Из Замоскворечья в Центр, в штаб восстания, под свист пуль и перекрестные взгляды патрулей. Они два раза благополучно миновали юнкерские посты. Люся была в новом пальто, в новой шляпке. «Ах, если бы мне еще вуальку, я бы была совсем барышня», — говорила она и, быть может, впервые так радовалась новой одежде: ведь это помогало делу революции.

Оба раза, возвратившись с задания, она начинала перевязывать раненых, готовить обеды на несколько десятков красногвардейцев и, не поспав, не отдохнув, снова шла по делам восстания. Шутила с Павликом Андреевым, с Сашей Киреевым — юными членами Союза молодежи. Ее не покидало праздничное настроенно.

27 октября она спешила на Даниловскую мануфактуру, а оттуда везла тюки хлопка — для баррикад.

30 октября снова пошла в разведку. На этот раз в ее руках был пропуск, в котором значилось:

«Предъявительнице сего Люсик Артемьевне Лиси-новой выдан сей пропуск на право выхода на улицы города Москвы для нужд Городского Рукавишниковского приюта». При чем тут приют? Конечно, это была новая уловка, способ, который снова помог смелой разведчице пройти в расположение белых.

А на другой день, 1 ноября, в 1 час дня, Люся пошла на Остоженку, к штабу белых, туда, где шли наиболее ожесточенные бои.

Ей говорили: «Не ходи. Там самое опасное место». Но она отвечала: «Еще не было случая, чтобы буржуазия без боя сдала хоть одну свою позицию — не то что власть, так что надо с этим примириться, как с неизбежным спутником всех пролетарских революций…» И смеясь, добавляла: «Жаль одного — в своей жизни я поела мало шоколада».

Она шла в разведку, как на праздник: в новом пальто, в новой шляпке, победно улыбаясь. Она и упала от юнкерской пули с замершей улыбкой. На улицах дул осенний ветер, жестко падал первый снег. Но разве революция не праздник, не весна человечества?

Революция победила. Но…

Лезли. Чтоб задушить первое в мире государство рабочих и крестьян. Республика в опасности!

И вот:

Двадцатилетние комбриги и комдивы громили отборные части Деникина и Юденича, Колчака и Врангеля, сбрасывали в море, выкидывали за границу оккупантов.

Именно в это время появилась легендарная надпись на заколоченных дверях: «Райком закрыт, все ушли на фронт».