– Слушай, – прошептал Родик. – Если вдруг образумишься, у меня в амбаре старая повозка. Колеса вмерзли, но чуть приложишь силу и сдвинешь. Старый Угрюмец, моя вторая птица, тоже осталась в загоне. Не самый шустрый, но повозку потащит, если хорошо с ним обращаться. Будет тебе, аптекарь, благодарность за все, что ты делал для этого поселения.
– Спасибо, Родик. Я знаю, у вас не так много…
– И останется чертовски меньше из-за той бабы. – Взгляд Родика на мгновение задержался на Мерете. – Спасибо, Мерет. За все, что ты для нас делал.
Он щелкнул поводьями.
Птица издала крик.
Повозка загрохотала по дороге, и Малогорка опустела еще сильнее.
– Надеюсь, я поступил правильно. – Мерет проследил, как повозка миновала ворота и скрылась из виду. – Как думаешь?
Он повернулся к Лиетт. Но та исчезла, не оставив даже следа.
Все так же падал снег. Где-то вдалеке вздохнул ветер. Мерет в который раз остался один.
Один, если не считать мыслей в голове, страха в сердце и женщины, ради которой он решил здесь задержаться.
Потащившись вверх по холму, обратно к дому, Мерет понадеялся, что она ответит ему той же любезностью.
Или, по крайней мере, выстрелит ему в лицо.
В байках и прочей лжи тебе наверняка доводилось слышать про Кодекс Скитальца.
Об этих правилах тебе наверняка поведал какой-нибудь артист, сплетник или пьяница.
Скитальцы не нападают на того, кто не способен бросить ему вызов. Скитальцы не отберут у тебя последний грош. Если выдашь верную строку из нужной оперы до того, как скиталец нападет, тебя не убьют.
Я не говорю, что прямо все они дерьмо из-под птицы. Где-то вполне могут быть скитальцы, которые так и поступают. Однако в целом этот «Кодекс» силен не более, чем запах пива от пьяницы. Среди скитальцев считается оскорбительным напасть, не представившись – и то, в основном потому, что так вы оба можете прикинуть шансы убить друг друга. Помимо этого нет никаких принципов, кодексов, ничего, что сделает скитальца отличным от любого другого бандита, кроме магии.
Миф о Кодексе, впрочем, служит определенной цели.
Если скиталец нападает на твою деревню, сжигает твой дом, крадет твои деньги, ты сдаешься. Перестаешь работать, смеяться, жить, потому что скиталец может прийти за тобой в любой момент.
Но где кодекс, там порядок. Если где-то есть правило, которому ты не следовал, но на будущее запомнишь, ты выживешь.
Мысль о том, что сборище сверхсильных маньяков следует какому-то закону, утешает людей. Даже маньяков.
И может, если бы я хорошенько подумала, хорошенько напилась, хорошенько солгала, я сумела бы убедить и себя, что все случившееся прошлой ночью – часть какого-нибудь кодекса, а не куча людей, которые сгорели и умерли без причины.
Разорвись мое очко.
Я пыталась.
Я проснулась спустя два часа, как ушла спать, спустя шесть, как мы оставили оякаев за чертой города и пробрались обратно, спустя пять, как легла в постель, изнывающая от боли, измазанная собственной кровью, и не сумела убедить себя, что прошлая ночь значила хоть что-то, кроме массы крови, огня и…
Ну, как я сказала. Я пыталась.
Я вытащила себя из постели. Снаружи падал снег, за ним наблюдала птица, укрывшаяся от него снаружи моего окна. Холод терзал раны, вгрызался в кости. Там, где я была окровавлена, меня мучила боль, там, где не мучила боль, я изнывала от холода. Так себе ощущения, но я не против.
То, что было потом, куда хуже.
Я ощутила на себе его взгляд. Две точки вперились мне в затылок, обжигающе-горячие на фоне холода. Я пыталась не обращать на него внимания всю ночь – его жгучий взгляд, полный ненависти шепот. Даже сейчас мне хотелось просто-напросто выйти отсюда, шагать и шагать, и никогда больше его не видеть.
Но мы заключили сделку, он и я.
Так что я развернулась.
Какофония все еще был тут. И пялился.
Ровно там, где я его оставила – на столе, на старом плаще. Плащ сгорел дотла. На столе красовалось черное пятно. От латуни поднимались кольца дыма. Я взглянула в его глаза. Медленно подошла, чувствуя, как с каждым шагом холод уступает место жару, пока мне не показалось, будто я сунула протянутую руку в камин.
Пальцы дрогнули. Я закрыла глаза.
Схватилась за рукоять.
И заорала.
Не назвала бы это болью – то ощущение, которое пронеслось по телу. Боль ты знаешь. Вот и я до того момента тоже думала, что знала. Какофония обжигал меня и раньше, иногда до жестких отметин. Но тут…
Он как будто дотянулся сквозь рукоять и проник в меня. Я чувствовала, как горит его латунь, раздирая мою руку по жиле, пробирая до мозга костей, до груди, где огненные пальцы обхватили сердце и ласково сжали.
Я оказалась на полу. И не знала, когда это произошло. Я дышала, но не знала как. Я ничего не чувствовала сквозь огонь, который выжигал меня изнутри. Ничего, кроме рукояти в пальцах и голоса в ушах.
–
– Не… предатель… – выдавила я сквозь зубы. Если бы я открыла рот, откусила бы язык. – Не… мой выбор…
