Она уставилась на протез, перекатила лодыжку из стороны в сторону. Сигилы слабо оживились. Металл обнадеживающе скрежетнул.
Это, разумеется, не починка. Если над протезом не поколдует механик, поршни просто-напросто снова вылетят. А холод совсем не шел на пользу суставам, особенно там, где крепился металл. Все, что сделал Мерет, по сути – это вправил несколько штырей, чтобы Синдра смогла еще какое-то время ходить.
Но хоть что-то.
И Синдра могла ходить.
Пока что.
– Не буду спрашивать, точно ли ты уверен, – произнесла Синдра тихо. – Понимаю, что да. – Она посмотрела на Мерета снизу вверх. – Просто хочу узнать две вещи. Первое – ты пожалеешь?
Мерет нахмурился.
– Не знаю.
– Никто не знает, пока не становится слишком поздно. – Синдра вздохнула, затем кивнула. – Второе – ты ждешь, что я буду на эту тему любезничать?
Мерет озадаченно моргнул.
– Э-э… нет?
– Хорошо, потому что я не собираюсь. – Синдра прошла мимо, оттеснив Мерета плечом, взялась за хомут и оглянулась. – Иди уже за сраной птицей Родика. На твоей тощей заднице мы эту дрянь будем целую вечность тащить.
Ребенком я всегда мечтала стать героиней.
С возрастом эта мечта преображалась: иногда я была завоевательницей, что добивалась славы острием клинка, иногда – горячо любимой правительницей, что мудро правила своим народом, а когда-то со всей серьезностью представляла, как буду великой оперной певицей и буду петь так усердно, что в мире воцарится спокойствие.
Фантазии менялись, но оставалась одна константа. В день, когда я становилась героиней, я в лучах прекрасного полуденного солнца, в окружении падающих с цветущих деревьев лепестков выезжала на птице с самым царственным оперением цвета аметиста, и о моем появлении возвещали благодарные возгласы тысяч людей. Я махала им ладонью, улыбалась, и уже этим преображала мир.
Однако, как и в случае с любовью, сексом, деньгами и войной, реальность всегда оказывалась куда хуже фантазий.
День, когда я изменила мир навеки, был серым, холодным, а сама я – покрытой птичьей блевотиной.
– О-о, ну очень по-взрослому, мадам. Прям королева, мать твою, учтивости, – брюзжала я, тщетно пытаясь стряхнуть с куртки комок меха и костей. – Хочешь всю жизнь одна пробыть? Потому как точно могу тебе сказать, что тяжко заполучить мужика, когда твой аргумент в споре – это заблевать его с ног до головы.
Конгениальность осталась к этому так же равнодушной, как и к моим шести последним попыткам сдвинуть ее с места. И, как в прошлый раз, уперлась шпорами в горный склон, издала злобный вскряк, широко разинула клюв и…
– Едрить меня через колено! – Я метнулась в сторону, уворачиваясь от очередного влажного, вонючего кома, который исторг ее пищевод – вот знала же, что зря столько ее кормила по пути вверх. – Куртка совсем новая, сучий ты потрох! Тебе что, жить надоело?
Пустошница с вызовом завопила, злобно захлопала остаточными крыльями, царапая землю когтями. Птица вообще-то не понимала человеческую речь, но будь я проклята, если в этих желтых глазах не сквозило нечто большее, чем я подозревала.
Впрочем, если откровенно? Она просто вела себя как ушлепина.
Наши пути расходились уже не первый раз. Иногда я отправлялась туда, куда она не могла за мной последовать, а потому отпускала ее на волю. Иногда Конгениальность улавливала запах, источник которого просто обязана была отыскать, и бросала меня. Мы не держали друг на друга зла – мы, в конце концов, профессионалы – и всегда находились опять.
Но на этот раз… на этот раз она просто не хотела идти.
И что, мать его, мне оставалось делать? Поднять в небо злобную, вонючую, сварливую сучью птицу весом в пять сотен фунтов?
– Она боится.
Раздавшийся голос был тих, словно крадущийся по горам ветер. Я подняла взгляд, увидела сидящего на корточках на щербатом валуне Тутенга. Его капюшон был откинут назад, обрубки рогов ярко выделялись на фоне серого неба. На такой высоте с избытком хватало лишь булыжников – огромных каменных пальцев, что тянулись вверх сквозь пелену укутывающего склон горы тумана.
Тот, с которого спрыгнул Тутенг, был по меньшей мере десять футов в высоту. А руккокри даже не поморщился, ударившись о землю широкими, плоскими ступнями, и прошел мимо меня к Конгениальности.
Я попыталась его остановить – последний, кто приблизился к ней без надлежащего представления, ослеп от желчи, которой Конгениальность плюнула ему в глаза, – но в этом не было смысла. Птица позволила Тутенгу подойти и удостоила любопытным взглядом, не более. Когда руккокри осторожно протянул руку и почесал длинную шею Конгениальности, та закрыла глаза и довольно курлыкнула.
– Славное существо, – задумчиво пробормотал Тутенг, любуясь. – Выносливое, сильное, но одинокое… потому, готов спорить, она решила идти за тобой.
– Если б она ходила еще куда-то, было б великолепно, – я снова попыталась оттереть с куртки блевотину. – Я же не могу взять ее с собой в небо, правда?
