Я кричала не его имя.
На мое плечо опустилась тяжелая рука. Я взглянула в лучистые глаза Агне, которая мягко улыбнулась и смахнула мне с лица прядь волос.
– Приступим к делу?
– Не вопрос, – ответила я, скользнув ладонью к бедру. – Вот только…
Я вытащила Какофонию, и его латунь блеснула в полумраке так, что я увидела в ней отражение своей ухмылки.
– Как думаешь, насколько тихим должно быть «тишайше»?
– Десять… нет, погоди. Двенадцать? Больше?
Агне свела брови, чутко вслушиваясь. Аж язык от сосредоточенности высунула.
– Около двенадцати, – шепотом заключила она. – Я уверена. И слышу… стук металла. Звяканье кружек. Жевание. – Агне глянула на меня. – Думаю, это кухня?..
– Революционеры называют ее столовкой, – отозвалась я.
– Столовкой? – пришла в ужас Агне. – Какие же все-таки дикари.
– Агась. – Я порылась в сумке, нащупала патрон, поколебалась. – Под около двенадцати ты имеешь в виду больше или меньше?
Агне снова прижала ухо к двери. Сощурилась, силясь различить звуки на той стороне.
– Меньше.
Я кивнула, выудила патрон. Вставила с приятным щелчком, захлопнула барабан Какофонии и взвела курок. Отошла от двери на шаг, обхватила черную рукоять обеими ладонями и прицелилась.
Оглянулась на коридор, из которого мы вышли. Ничего, лишь далекий гул двигателей. Никакой засады.
Снова посмотрела на Агне, стоящую сбоку от двери и держащую ладонь на дверной ручке, кивнула.
– Тихо? – уточнила Агне.
– Насколько тихим может быть то, что зовется Какофонией, – отозвалась я.
Ответ ей, судя по выражению лица, не понравился. Но если так, то она имела полное право предложить идею получше. Однако вместо этого Агне просто пожала плечами, повернула ручку, толкнула дверь…
И убралась к чертям подальше.
Дюжина – как я думала, считать было некогда – мужчин и женщин оторвались от столов и уставились на меня с глазами, полными смятения, и ртами, полными еды. Лишь заметив у меня в руках револьвер, они осознали, что происходит, и подняли крик, лихорадочно пытаясь добраться до прислоненных к стойке штык-ружей.
К тому времени я, разумеется, успела нажать на спуск.
Заряд вылетел из ухмыляющейся пасти Какофонии, унесся в столовую и взорвался голубой вспышкой. Вопли и прочие звуки утонули в хрустальном треске и шипении, когда помещение поглотило до боли яркое белое облако.
Я натянула палантин на лицо, когда облако, студеное, поблескивающее изморозью, вытекло за порог. На мои плечи упало несколько снежинок, холод попробовал на зуб куртку, просочился в самые кости. Такого я не знала ни в Долине, ни в небе.
Пришлось признать, я была впечатлена. Он и в самом деле расстарался.
Холод сошел на нет, превращаясь из ослепительного облака в морозный туман, и я шагнула в столовую. Солдаты не сдвинулись с места – кто-то остался с разинутым в крике ртом, кто-то успел схватить штык-ружье, один бедный мудила пытался прикрыться тарелкой, как щитом.
Они стояли. И не шелохнулись.
Так бывает, если стать ледышкой.
Под ногами хрустело. Я обходила столовую, проверяя каждого солдата. Их кожа утратила цвет, пелена инея покрывала несчастных, словно вторая кожа. Они застыли в последних мгновениях своей жизни, и лица не выдавали ни мучения, ни даже страха. Изморозь взяла свое, прежде чем они успели это понять.
Ну, по крайней мере, это быстрая, безболезненная смерть. Единственная милость, которую я могла им оказать.
Один… два… три…
Я считала лица, проходя мимо.
Десять… одиннадцать… двенадцать. Погодите-ка…
Слева хрустнул лед.
Я рывком развернулась, увидела нацеленное в меня дуло штык-ружья. И пару очень даже не замороженных рук, его держащих. И революционерку, которая коснулась спускового крючка.
– Десять тысяч лет, – ощерилась она.
– ПОБЕРЕГИСЬ!
Лед хрустнул. Курок щелкнул. Мне в лицо рванула вспышка выстрела и облако севериума.
Быстро, безболезненно. Мне хотелось той же милости.
Вернее, хотелось бы, если бы между мной и штык-ружьем не стояла очень высокая женщина.
Я оторвала взгляд от пола, на который меня так резко отшвырнула Агне. Революционерка мигнула, ошеломленно уставившись на женщину, которая только что получила заряд севериума в грудь и осталась стоять. Агне на мгновение воззрилась на штык-ружье, потом на почерневшую дыру в своей рубашке, обнажившую неуязвимую кожу, потом на революционерку.
– Как грубо.
Агне вскинула руки – одна ладонь выхватила у революционерки оружие, другая сжала ее горло. Несчастная забилась, но крик мигом оборвался под хваткой осадницы, которая затем опустила штык-ружье на голову женщины с тошнотворным хрустом.
Революционерка рухнула сперва на колени, потом ничком, и последним, с металлическим стуком, на пол приземлилось засевшее в ее черепе оружие.
– Меньше двенадцати, меньше двенадцати, – проворчала я, поднимаясь и отряхивая окрасившийся алым иней с куртки. – Ага, хрена с два.
– Ой, бедное золотце. Если б только нашлась потрясающе шикарная, неуязвимая женщина, которая бы могла тебя спасти. – Агне хмуро уставилась на дыру в рубашке. – Любимую сисю подстрелила.
Я мигнула.
– У тебя есть любимая?
Она мигнула.
– А у тебя нет?
