Умный говнюк – наращивал между нами дистанцию. Всякий раз, как я пыталась прошмыгнуть мимо клинка, тот отгонял меня обратно, прочь от обломков, прочь от стен…
«Прочь, – осознала я с холодным ужасом, – от любого укрытия».
И тут я вспомнила.
Что их вообще-то двое.
Песнь Госпожи зазвенела сзади. Раздался характерный треск электричества, у меня на спине встали дыбом волоски. Мастер искры. Она пришла в себя. А ее напарник не отгонял меня подальше от себя. Он давал ей возможность поразить меня напрямую.
Вдобавок к искусству фехтования и тому, как быть невыносимой залупой, имперских магов учат сражаться бок о бок, усиливая силы друг друга, чтобы более действенно изводить врагов Императрицы. И это обучение помогало им завоевать мир, уничтожать противников и, что более существенно, найти способ прорвать электричеством дыру в моей спине.
Однако есть и несколько штук, к которым Империум не мог подготовить своих солдат. Несколько невероятно непредсказуемых и потрясающе глупых штук.
Одну я как раз намеревалась провернуть.
Я, низко пригнувшись, бросилась вперед. Мастер хвата выругался, взмахнул пальцами – клинок послушно зацепил мое плечо, взметнул брызги крови. Когда я не отступила, хватник выругался громче. Когда я пронеслась мимо, его гнев сменился замешательством. А когда я схватила его за плечо и грубо отпихнула, его единственной реакцией был озадаченный взгляд.
До хватника так и не дошло, пока он не расслышал треск молний.
Электрический заряд мастера искры пронесся по коридору, слишком мощный, чтобы она сумела его отозвать. Мастер хвата заорал, пытаясь ее предупредить, вскинул руку, подтягивая обломок, чтобы прикрыться. Молния отразилась от осколков дерева и металла, озаряя коридор ослепительным голубым светом.
А значит никто не заметил, как я подняла револьвер, взвела курок и прошептала:
– Эрес ва атали.
Я спустила курок. И разверзлась Геенна. Голубой свет поглотили алые, хохочущие челюсти, магия револьвера взорвалась многоголосием огненного восторга. Пылающие языки вскинулись, пожирая дерево, металл.
Плоть.
Мастер хвата заорал, отчаянно пытаясь сбить поглощающее мундир пламя. Он беспорядочно размахивал руками, и его магия разбрасывала горящие обломки куда ни попадя. Однако Геенна – цепкая детка. И плоть легко горит. И Какофония – это ему не привычная, знакомая магия.
Хватник рухнул пылающей горой углей, открывая мне стоящую позади него женщину. С искрящимся на пальцах электричеством, с широко распахнутыми за маской глазами, она уставилась на догорающий труп напарника.
– Нет, – прошептала мастер искры дрогнувшим голосом. – НЕТ! Как ты смеешь… да как ты смеешь бросать вызов Императрице? – Она вскинула взгляд, плещущий ненавистью, страстным желанием мести. – Клянусь всем Отпрыскам, что ты заплатишь за…
Фразу она не закончила.
Как выяснилось, говорить с мечом в горле несколько трудно.
Я выдернула клинок. Из раны, пузырясь, хлынула кровь. Женщина тщетно заскребла шею, потянулась придушить меня окровавленными дрожащими руками, уже оседая на колени, а потом рухнула и больше не пошевелилась.
Я вдохнула запах пепла и гаснущих углей. Я окинула взглядом почерневший, изодранный коридор. Сквозь дыры в корпусе корабля задувал холодный ветер. Тело ныло в ожидании новых сражений, умоляя меня лечь и просто… перестать.
Не буду лгать, мысль соблазняла. Я, может, даже поддалась бы.
– Охереть не встать.
Но на горизонте маячили проблемы посерьезнее.
Я подняла голову. В дверном проеме стояла Лиетт, сигилы печати, которую она сломала, тускнели, рассеиваясь. Лиетт оглядела резню, огонь, вслушалась в далекие звуки боли и ярости, и наконец посмотрела на меня.
Я с шумом втянула воздух. Сплюнула на пол кровью.
– Приветик, – произнесла я. – Нам, э-э… наверное, лучше б выдвигаться.
Если ты в своей жизни правильно расставил приоритеты, значит повидал достаточно произведений искусства. А если бывал в Шраме, то лицезрел живопись войны. В Империуме есть живые портреты, сотканные магией и красками, запечатлевшие героические имперские легионы, которые укрощали взбунтовавшихся нолей вспышками магии и звука. У Революции есть фрески длиной в целые мили, над которыми трудилась тысяча художников, изображая изнурительную агонию борьбы против имперских угнетателей. Даже в свободных землях есть свои картины, показывающие кого-нибудь – обычно богатого, – храбро отбивающегося от монстров и бандитов.
В конце концов, никто так не любит войну, как тот, кому не приходится на ней сражаться. Они находят побочные моменты – вся эта кровь, понимаешь, о чем я – довольно неприятными. Поэтому платят художникам, чтобы чувствовать себя великими, ослеплять крестьян, и, самое важное, обмануть самих себя, заставить поверить в собственную ложь, что война – это просто большое приключение.
Как только попробуешь войну на вкус сам, ты никогда больше не сможешь смотреть на эти картины.
