Я многое узнала о Цезаре и о его, а теперь и моем мире. Не с его слов. Слушая, наблюдая. Прокручивая в голове сцены и слова, пока они не приобретали для меня смысл. Пока не становились частью реальности.
Таких пиратов, как Цезарь, было много. В каждом порту они захватывали корабли розоволицых и странствовали по теплому Карибскому морю, стараясь избегать столкновений с англичанами или испанцами и вступая в бой только при необходимости. Союзы внутри сообщества были разнообразными и недолговечными. Цезарь говорил, что роман нередко продолжался лишь от восхода до заката. «Черная Мэри» с «супругом» никогда не задерживались в порту или бухте дольше чем на два захода солнца. Цезарь был известен своей манерой исчезать в самое темное время, в три часа ночи, пока еще не рассвело и не зашевелились птицы.
За головы всех нас была назначена цена. Мой досточтимый брат помнил об этом. И поэтому был непредсказуем. Появлялся в портах, бухтах и у островов неожиданным и незваным. Уходил без предупреждения, и никто не знал куда. О Цезаре говорили, что его следы проявляются на мокром песке лишь через два дня после того, как он поднял якорь.
Флот «красных мундиров» – так называли людей английского короля – покрывал темные воды до самого горизонта; то же было и у испанцев. У других пиратов имелись целые армады кораблей. Но не у Цезаря. Однако он не хвастался, утверждая, что с несколькими баркасами и двумя парусниками способен добыть больше, чем все остальные. Этот человек проникал в порты, сбывал свой груз и уходил незамеченным, став богаче, еще до того, как враги и преследователи получали вести о его прибытии.
Он знал всех пиратских королей, их женщин и их слабости. И потому использовал своеобразную магию, чтобы получить преимущество, предоставляя им развлечения соответственно их желаниям или порокам и при этом отвлекая от собственной деятельности, позволяя видеть только то, что нужно ему. Француз при нем был соглядатаем, голосом и переводчиком, стоял подле Цезаря, властно говорил и жестикулировал. Я тоже пристраивалась рядом, но меня никто не замечал. Да и кто станет смотреть на обыкновенного мальчишку (а ни на кого другого я еще не была похожа), которого Цезарь гладил по голове, как собаку. Я держала голову опущенной, уши открытыми и была невидимой, хоть оставалась на виду. Взгляд жертвы Цезаря скользил по мне, как по травинке в поле, и внимания я привлекала не больше. Меня вообще не видели.
Мы шли на север через теплые спокойные моря, заглядывая в мелкие проливы, останавливаясь тут и там на островах с разными интересными названиями: Тихое местечко (Маягуана), Рыбная отмель (Кей-Лобос), острова Ромовый (Рам) и Кошачий (Кэт), встречаясь то с «собратьями по труду», то с «нейтральными» людьми, то по торговым делам, то нет. Но каковы бы ни были цели обходных маневров Цезаря, результат никогда не вызывал сомнений: он наполнял трюм «Черной Мэри» монетами и драгоценностями не только для собственного удовольствия, но и для удовлетворения потребностей местных жителей, от сахара до тончайших швейных игл. А потом его корабли направлялись на север, а затем на восток к небольшому безымянному острову, не обозначенному ни на одной карте. На нем водилось много птиц и имелась гора и защищенная бухта, где бросали якорь и укрывались корабли самого разного подданства с самыми разношерстными командами.
Это был один из множества клочков земли, служивших преградой на пути испанским колонистам. Маленькие, песчаные, одни покрытые пышной растительностью, другие голые и настолько рыхлые, что их смывало во время прилива, а третьи покрупнее, где из зелено-голубых долин к белым облакам тянутся темные холмы. Малага-риф, нанесенный на карту и когда-то давно открытый испанцем – жертвой кораблекрушения, был, в сущности, вовсе не рифом, а сочетанием песчаной отмели, нескольких горушек, долины и болота. Тот испанец назвал его в честь места, откуда был родом. Цезарь же взял да и переименовал риф в честь самого себя.
Мне было хорошо на «Черной Мэри». Моряки называют такое состояние «морскими ногами». Это когда все твое тело, руки и ноги действуют согласно, удерживая тебя на палубе, когда от бортовой и килевой качки и даже от нырков корабля с самого верха громадной волны твои обезумевшие внутренности уже не норовят вылезти наружу из каждого отверстия на теле. Темные воды я пересекала в страдании, ужас, одиночество и болезни были моими спутниками. Но к тому времени, когда мне пришлось ходить по борту переименованного «Мартине», который скользил по светло-голубым водам Карибского моря, я чувствовала только движения своих ног. Нутро у меня больше не тряслось и не просилось наружу, как раньше. Я шла, опираясь на качку, а не сопротивляясь ей, и чувствовала, как пальцы ног, словно когти, цепляются за деревянные доски на палубе. О’Брайен, один из старейших людей в команде Цезаря, хихикнул, ухмыляясь беззубым ртом.
