Что значит – когда у тебя есть владелец, словно у коровы, когда тобой кто-то распоряжается, как мой отец своими козами? Что значит – когда надо мной есть человек, решающий отдать меня мужчине по собственному выбору, а не по моему? Да, дома за меня решал отец. Но то были обычаи моего народа, моей семьи. Сватали бы меня или же я выбирала бы мужа сама, мать своим даром непременно сперва проверила бы ткань его семейных отношений. И ежели б ее наставники из мира духов нашептали, что в семье моего избранника есть темные реки, которые нельзя пересекать, не было бы никакого соединения. Отец уважал дар матери и прислушивался к ней. Вот что такое семья, родственники. Даже Цезарь дал бы мне право самой выбрать себе мужа.
Роберт Нэш мне не родственник. Он заплатил за меня деньгами и табаком и кладет себе в карман монеты, которые я зарабатываю, когда меня нанимают. И распоряжается моей жизнью по своей книге в кожаном переплете, где ведет счет всем землям, водам, полям, коровам, лошадям, свиньям и людям, которыми владеет.
Мастер Роберт решил «скрестить» меня со своим слугой Хьюзом точно так же, как только что скрестил новокупленную гнедую кобылу со своим злобным жеребцом – Юпитер прозвал его Дьяволом, – который чуть не затоптал насмерть человека. А свою замечательную идею мастер Роберт просто отметил в книге и поделился с Дарфи и всеми остальными белыми. Но даже не подумал сообщить мне. Или Хьюзу. Или Белянке Энни, жене Хьюза, воспитывающей двоих детей.
Ведь все решает он, мастер Роберт.
Госпожа Роберт снова рыгнула.
И хихикнула.
– Тебе ведь нравится Хьюз, правда, Мариам?
Я так поражена, что рта не в силах открыть.
– Ты-то ему нравишься, я знаю, видела, как он на тебя смотрел.
На ферме мастера Роберта работают тридцать, сорок и больше мужчин, причем большинство трудится на заднем участке и к северо-западу от ручья. Они почти никогда не приближаются к главному дому. Мистрис Роберт не способна отличить Хьюза от любого другого чернокожего мужчины, работающего на этой ферме. Так с чего она взяла, будто видела, как он на меня смотрел?
– Да, госпожа.
Я быстро сгребаю пакеты и флаконы в корзину и выхожу из комнаты, прежде чем закружится голова, и слышу, как Айрис говорит мне вслед спасибо, что заглянула к тете Белле. Я машу рукой и вылетаю из дома, иду так быстро, что путаюсь в юбках, машу этому, тому; Дарфи вдалеке опять что-то гавкает мне, от него я тоже отмахиваюсь. И да, я знаю, он может меня за это побить, и да, я знаю, он считает меня ведьмой. Но сейчас мне хочется укрыться в каком-нибудь тихом местечке, подальше от дороги, где меня никто не увидит, посидеть и послушать собственные мысли. Подумать, что можно сделать.
На краю «Белых кленов» есть бухточка, куда попадают воды из океана, смешиваясь со струями Быстрого ручья, текущего с юга. Это приграничье, а не земля Нэша. Не знаю, кому она принадлежит. Прямо напротив бухточки – островок, состоящий из песка и травы, вроде Рифа Цезаря, на нем зеленеет роща. Когда могу, я сижу здесь на берегу, смотрю вдаль, размышляю, как далеко отсюда мои родные края. Иногда вижу рыбаков. Но чаще остаюсь наедине с водой, ветерком и своими мыслями.
«Тебе ведь нравится Хьюз, правда, Мариам?»
Да, Хьюз мне очень нравится. Тихий, довольно замкнутый, много работает, не пьет. У него семья: он сам, Белянка Энни и двое их малышей.
«У вас будут такие прелестные дети».
– У тебя что, нет пропуска?
Разумеется, есть.
– Нет, мастер Джеймс, нету.
Его смех окатил меня мягкой волной, а рука согрела спину. Я вздохнула. Мы не виделись уже несколько недель. Его наняли на ферму в одном дне езды на юг.
– Хорошо, что Дарфи не знает, что ты сюда пришел.
– Никто не знает, что я прихожу сюда. Кроме тебя…
Его губы коснулись моей макушки, и я почувствовала их даже через повязку на голове. Он взял мою руку, перевернул ее и поцеловал ладонь.
– Что тебя так взволновало, Мариам? Откуда печаль? Уходишь молчком, прячешься… тут.
Из меня потоком хлынули слова: что сказала госпожа Роберт, чем до нее угрожал Дарфи. Я поведала Джеймсу, какие, по моему мнению, записи Роберт Нэш вел в своей книге в толстом кожаном переплете. Челюсть у него напряглась, губы стянулись в ниточку. Я все говорила и говорила, пока не начала повторяться и не расплакалась, размышляя обо всем этом. Поперхнулась и смолкла. Утерла глаза, высморкалась. И ждала, пока Джеймс заговорит. Прислушивалась к птицам, к плеску рыбы, пытавшейся изловить водяного жука, к шороху волн, набегающих на берег, к шелесту листьев, который производила скакавшая туда-сюда крохотная птичка размером с большой палец. Ждала. Джеймс молчал.
Он умеет слушать так, как даже мне не всегда удается. Никогда не перебивает, не лезет со своими высказываниями. Ждет, пока я сделаю вдох, другой, третий. Смотрит мне в лицо, пока я говорю, ловит мой взгляд, иногда даже берет за руку. Но сам молчит, пока я не выскажусь. Он слушает так, будто важнее моих слов для него в жизни ничего нет.
