«С мужчиной, которого ты полюбишь, все будет по-другому».
Когда давным-давно Мари Катрин мне это сказала, я не поверила. А теперь верю всецело.
Я могу рассказать, как любила Джеймса, о нашей хижине, о его необыкновенно умных руках, которые могли и создать, и починить что угодно. Он мог и лошадь усмирить, и колодец вырыть, и бочку сделать не хуже любого бондаря. Оленей и кроликов мой Джеймс ловил как заправский охотник, а стоило ему только коснуться земли, как все моментально шло в рост и цвело буйным цветом. Своим чудесным голосом он не только прекрасно пел, но и младенцев умел успокоить. И меня. Но когда речь заходит о нашей с Джеймсом близости, о том, как мы с ним… прикасаемся… друг к другу… не могу. Горло сдавливает, во рту пересыхает. Глаза наполняются слезами. Я умолкаю. Дети думают, что я молчу, потому что не помню…
Но как забыть его мягкую шелковистую кожу, теплое плечо под моей ладонью? Его спину, сильные и крепкие мышцы, длинные ноги, которые обвивают меня… Он кончиком языка щекочет мне живот. Ласка. Сладость. Можно ли забыть такого сильного и в то же время нежного человека?
Джеймс берет мою руку, подносит к губам и целует в ладонь. Потом в губы. Потом в самую жаркую, самую пылающую часть моего тела, и я забываю, как дышать. И когда он раздвигает мне ноги, я не боюсь. Я не девочка, я прошла этот путь. И Джеймс не причинит мне вреда. Его дыхание на моей шее не вытащит на свет воспоминаний о темном месте боли, ужаса и стыда. Потому что это Джеймс, и я его люблю. И он меня любит и дорожит мной.
Когда наступает утро, мы откидываем одеяло и расходимся. На бумаге Джеймс принадлежит Томасу Нэшу, а я – Роберту Нэшу. Он работает под руководством мастера Томаса, а я иду туда, куда мне скажут мастер Роберт или новый надсмотрщик Уилкинс. Иногда мы с Джеймсом не видимся по нескольку дней. Мастер Томас отдает его в наем в Ричмонд или Норфолк, или на запад, в Бедфорд. Я иду туда, где должны появиться на свет новые люди или болеют уже появившиеся. Но разлука не имеет значения, мы вместе, даже если не встречаемся.
Гилкрист Уилкинс, новый надзиратель, сделан из совершенно другого теста, чем Дарфи. Невысокий, коренастый, рыжеволосый и уродливый, он переехал в колонию из Шотландии и до сих пор должен два года работы мастеру Уильямсу в Саффолке. Говорит он похоже на Дарфи, но все же не так, а родом из места, которое называет Карденесс. Уилкинс тоже делает Иисусов знак, как и Дарфи, и произносит: «Иисус, Мария и Иосиф!», когда злится. Но ни с кем из женщин не связывается и работает в поле «наравне с нами», а не восседает на лошади, гордо взирая с высоты седла. Иногда мне трудно разобрать его слова и понять их смысл, но он никогда не говорит грубо или громко. Ему нравится Джеймс, ему нравлюсь я, и он пытается ладить со всеми, утверждая, что он такой же, как и мы. Мы понимаем, что намерения у него добрые, но все же он не такой, как мы. Два года – и он сам себе хозяин. Два года! Мы же никогда не будем хозяевами себе.
Но вот что снова и снова прокручивается у меня в голове. Помимо моей воли. Я до дрожи, до боли хочу ребенка. Каждый раз, когда мы с ложимся Джеймсом, я молюсь матери бога неба, единственной богине, имя которой помню и которой молилась мать, когда рожала. Хочу держать на руках своего ребенка, чувствовать его головку у груди, целовать и обнимать маленького мальчика с носом Джеймса и своим заостренным подбородком. Прошло уже больше двенадцати лет с тех пор, как маленький ангелочек, которого я родила, сделал свой первый и последний вздох. Теперь мне интересно, смогу ли я вообще родить. И если получится… кому будет принадлежать этот ребенок? Нам с Джеймсом? Или мастеру Роберту?
Но я все равно хочу ребенка. Как же сильно я хочу ребенка! Так сильно, что не жую травку, останавливающую крови. Не пью чай, который завариваю для других, чтобы у них не зачинались дети. Представляю все плохое, что может случиться с ребенком, рожденным в этом рабстве, а потом радостно раздвигаю ноги перед мужем, и таю от восторга, когда он входит в меня, и думаю, как замечательно будет держать ребенка у груди. Как это прекрасно.
