- Сколько раз!.. Но самый-то главный корешок, который цвет дает, не заменишь. А болит от него.
- Да… - унывает Со Фу, но тут же приободряется: - А что, если…
- Да?..
- Ваша супруга (пусть она утешится на небесах!) почему зачала в столь преклонном возрасте? Воды озера чудотворные! Что ни день плавала. И наследника родила, и сохранила молодость и красу. Что, если Камичиро в озере искупать?
Попробовали. И вправду – зуда и красных пятен как не бывало, мальчонка здоровенький и хорошенький.
- Вот пусть каждый день и купается, - радуется Со Фу.
- Увидят, – печально качает головой император. – Один раз удалось, но все время…
- А мы рощу запретной объявим, – деловито говорит советник. – Чтоб никто к ней не смел приблизиться. Кто ступит на эту землю, тому проклятье. Не посмеют, зуб даю. А вон там, – показывает Со Фу, – и пещерка славная имеется. Из дворца не видна. Пусть наследник там отдыхает. Легко ли это, личину носить изо дня в день.
Император радостно трет руки: все решилось. Красавца из мальчонки сделаем. Рыженького, как в старинных сказаниях о волшебных воинах, смугленького, зеленоглазенького… Только вот…
- Брови, ресницы, – упавшим голосом говорит император. - С ними-то что? Даже если власы накладные, каждый поймет, при одном только взгляде…
А у Со Фу и на это есть ответ.
- Краска, - твердо говорит он. – Вспомните картины эпохи Кинь, ваше величество, и моду, что царила при тогдашнем дворе.
- Ты думаешь…
- Мы ее вернем. Прежде, чем представим людям принца. Тогда его накрашенные ресницы и брови будут лишь следованием моде, и только.
Так, шаг за шагом, император и Со Фу сделали все, чтобы ни одна мелочь, касавшаяся наследника, ни у кого не вызвала подозрений. С самого детства Камичиро привык наносить на все тело мазь, делавшую темнее кожу, надевать стеклянные скорлупки, меняющие цвет глаз, красить брови и ресницы.
«Укушенные демоном» рождались слабее других детей, и Камичиро приходилось заниматься в два раза усерднее, чем остальным, чтобы стать ловким и сильным. Каждое утро ему приходилось преображаться до неузнаваемости, чтобы ни единой мелочью не выдать себя.
И лишь с наступлением темноты, в своем убежище на берегу озера, о котором никто не знал, где никто не бывал, он вновь мог становиться собою. А целебные воды, смывая едкую мазь, успокаивали и лечили кожу.
Одно мне оставалось непонятным. Айю скорей бы умер, чем вышел на дневной свет, убежденный в том, что это принесет несчастье Чиньяню. По той же причине он избегал смотреть на людей и говорить с ними. Но Камичиро прекрасненько себя чувствовал среди людей и не прятался от солнца. Как так?
- Преображаясь, я будто становился другим человеком, – сказал Айю. – Мне хотелось верить в то, что скорлупки из самоцветов защищают людей от моего взгляда, а если я покрою кожу слоем мази, то солнце меня не увидит… И еще…
И ещё он убедил себя: если все удастся с приблудами и он действительно сделает Чиньянь великим, это если не отменит, то искупит и ослабит тот вред, который он наносил стране самим своим существованием.
- Если я буду умелым, могущественным, уважаемым правителем, а наши приблуды станут лучшими во всем мире и принесут нам богатство, влияние и почет… Если я добьюсь всего этого и сумею сделать страну благополучной, сильной, счастливой, то проклятие как бы не считается… Понимаешь?..
Мать позвала нас за стол. По пути Айю остановился у стенки, где я прикрепила рисунки Веточки. На дамозельку он краем рта улыбнулся. Долго смотрел на тот, где изображался наш блинный пир, и наконец сказал:
- Тогда-то ты мне и понравилась.
- Вот те на. А как насчет Айю?
Камичиро улыбнулся и кивнул:
- Верно. Значит, ты понравилась мне целых два раза.
Он выжидательно посмотрел на меня, видимо, желая услышать, когда он понравился мне, но мать еще раз нас окликнула, и я поспешила за стол. Оно, конечно, все хорошо, но он теперь человек несвободный. А у нас не Чиньянь, где можно жен иметь целую толпу. Как ни больно было мне находиться рядом и понимать, что он никогда не будет моим, как сильно я его ни любила, а делать вид, будто Ферфетки на свете не существует, я не могла.
С родителями не всегда гладко, порой такое отчебучат – потом год за них красней. Но мне с моими повезло: с Камичиро они обращались так, будто он не император, а самый обычный парень – уважительно и приветливо, но без подобострастия. Он тоже вел себя наиприличнейшим образом: в основном помалкивал, первый со старшими не заговаривал, отвечал кратко и почтительно. Вопросы задавал в основном отец: он говорил, я переводила. Про свое заточение я родителям не рассказывала, чтобы не волновать, так что ужин получился мирный.
После еды я помогла убрать со стола и пошла проводить Камичиро до саней, которые прислали за ним из Осколкова. На небе вызвездило, хрусткий морозец прихватил подтаявший за день снег. За воротцами позвякивали уздечки, всхрапывали кони, возле саней притоптывал, чтобы согреться, почти невидимый в темноте возница. Я, радуясь, что ночь скрывает мое лицо, как можно безразличнее спросила:
- Как там Ферфетка?
