И тут его прорвало. Он прыснул и расхохотался во весь голос. Так хохотал, что стал заикаться и кашлять, и вот тут-то ему и впрямь поплохело: должно быть, слюной поперхнулся. Я похлопала его по спине, но он так и кашлял. Схватила его кубок – тот был пуст, и тогда сунула свой:
- Вот, глотните, ваше величество!
Пока он пил, я продолжала похлопывать его по спине, размышляя, что вот же ж человек – быстрей задохнется, чем покажет, что ему смешно. Сделав несколько глотков, он поставил кубок на стол и показал мне: хватит, мол, все хорошо. Давай дальше.
Я завела речь о том, как мы с Барбарой познакомились и как я сначала приняла ее за арбузы. Воруйка прыснул со смеху и снова закашлялся. Я снова дала ему попить, но он что-то кашлял и кашлял, не переставая. Лицо покраснело, на лбу выступил пот.
- Ваше величество! Ваше величество!
Он силился откашляться, но никак не мог. Я трясла его за плечо, испугавшись не на шутку. Возле нас собрались невесты, невольники, императоры.
- Что с вами, ваше величество!
Теперь кровь отлила с Воруйкина лица, из красного оно стало иссиня-бледным. Хватаясь за горло, он сипел и задыхался. Императорский лекарь пробился сквозь толпу и подхватил его в тот миг, когда Воруйка обмяк, теряя сознание.
- В сторону! Всем разойтись!
Лекарь принялся осматривать его, трогать лоб, щупать запястье. Я, схватившись за сердце, с тревогой ждала – и, оглянувшись мельком, поняла, что стою одна. Все отшатнулись от меня, как от чумной. В середине большого круга были только я, бесчувственный Воруйка и целитель.
Встревоженный, сумрачный лекарь махнул рукой невольникам и придворным, чтоб Тайо унесли. Я понять ничего не успела, как меня скрутили, а по дворцу понесся клич:
- Императора отравили!
Тусклый свет скупо сочился сквозь крохотное окошко под потолком, озаряя пук соломы, каменный пол, щербатую мису с бурым хлебовом. Который день я коротала в темнице, дожидаясь решения своей участи.
Так вот ты какой, император всия Крайсветной, вор, душегуб, пожиратель девок. А ведь чуяло мое сердце, неспроста я тебя Воруйкою нарекла. Вот, значит, кто похитил шлем и намеревался весь мир держать под своею пятою.
Каждый день по нескольку раз ко мне заглядывали суровые люди, прикладывали к разным частям тела горячие угольки, вопрошая: кто меня послал? Зачем я надумала со свету сжить божественного? В подземелье пахло, как на празднике, когда жарят порося. Что я могла ответить? Одно и то же. Но одно и то же их не устраивало, так что приходилось им снова и снова меня пытать, в надежде, что я чего-нибудь свеженькое придумаю. Я б и придумала, если б могла. Уже и живого места на всем теле не осталось, а они все не унимаются. Я говорю: откройте, люди добрые, в чем признаться-то надо, все скажу! А они – нет, так, мол, нечестно, мы правду хотим. И снова – за угольки.
Сколько времени прошло, не знаю. Болело все – страсть. Иногда немного утихало, тогда удавалось немножечко поспать. Так дни и бежали. Неспокойный сон – серое хлебово – угольки.
И вот наконец сам божественный ко мне пожаловал. Выздоровел, стало быть. Не до конца я, душегубка, его уморила.
- Император идет! – услышала я еще издалека. - Дорогу божественному!
И явился, в сопровождении толпы сановников. Я бухнулась ниц, как полагается при появлении его величества. Пока их было семеро, нам дали послабление, потому что это ж так и будешь целыми днями на земле валяться – перед одним преклони колени, перед другим. А теперь, значит, правда вскрылась по несчастливой внезапности, и все должны были Камичиро полные почести воздавать. Тем более я, презренная преступница. Как только императора видишь, непременно прострись на полу и молчи, глаз не поднимая, покуда божественный не прикажет иное.
Так что я простерлась и молчала. Хотя ой как хотелось постонать. Тело болело жуть, да ещё оковы запястья натерли – все руки зудят, в синяках. Я скорчилась на холодном полу, дожидаясь, пока Камичиро позволит подняться, и слышала только перешептывания, шорканье ног и покашливанья.
Потом стало так тихо, что мне показалось – ушли. Но головы я поднять не смела. И правильно. Бесконечность спустя я наконец услышала: «Встань».
Гремя цепями, я с трудом выпрямилась во весь рост и обнаружила, что в подземелье мы остались вдвоем. Я по одну сторону решетки, Воруйка – по другую. Несмотря на свои страданья, я не могла не заметить, как он исхудал. Он и так-то не мог похвастаться обширными телесами, а теперь от него и вовсе половинка осталась. Лик бледный, скулы торчат. А закутанный в плащ с пышным мехом, казался совсем былиночкой. Ничего удивительного: если его от яда отпаивали, как меня, с горшка небось не слезал сутками.
- Зачем ты хотела меня убить? – спросил император, и тихий голос его гулко разнесся под мрачными сводами подземелья.
Я могла ответить только то же, что уже сто раз повторила ребятам с угольками.
- Я не хотела, ваше величество! Я же приехала замуж за вас выйти, к чему мне вас травить?
«Убей я вас, шлема мне точно не заполучить, пусть от этих надежд и остались одни лохмотья». Но этого вслух говорить не стоило.
