На берегу Арагвы охотник-горец среди трупов сарацин нашел богатую добычу: драгоценный ларец, а в ларце— животворящий крест. Горец отнес его Баграту Куропалату в Уплисцихе. Гибель сарацин приписали не храбрым горцам и не снежным обвалам, а животворящему кресту.
Мало сведений дошло до нас о той далекой эпохе, но в одной приписке к Месхетекому псалтырю говорится о том, что Давид Куропалат выиграл еще одну битву «с предстательством животворящего креста».
При победе над Вардой Склиром животворящий крест несли перед войском эристава Торнике.
После того летописцы долго хранили молчание о кресте. Но когда Баграт III и Гагик, царь Армении, при Зоракерте разбили гянджинского эмира Фадлона, победу эту приписали не союзу братских народов, а «всемогуществу прославленного креста».
В войнах с византийским кесарем Василием войска Георгия I шли за этим крестом, но при битве у Басиани Царь отступился от креста и по пути сжег Олтиси.
Передовой отряд греческого войска полонил в лесу крестоносца. Спустя два года у Таос-Кари какой-то монах нашел крест и доставил его епископу Мацкверскому, а тот преподнес его католикосу. И, наконец, католикос Мелхиседек преподнес его в дар царю на Новый год. На этот раз крест предотвратил войну с Византией, укоротив жизнь Чиаберу, и навлек страх на язычников Кавказа. Не только цинарских и арагвских азнауров, но и пховских хевисбери объял ужас.
Бесчисленное множество любопытных собралось на оплакивание Чиабера. Но большинство из них пришло взглянуть на чудотворный крест.
На другой день после смерти Чиабера Мамамзе разослал ко всем своим друзьям и родственникам одетых в траур вестников.
Первый скороход поспешил в Кветари, взяв с собой щит и кольчугу Чиабера. Бия себя в голову и уныло припевая, приблизился он к замку Кветари. Прекрасная Шорена, дочь эристава Колонкелидзе, распустив косы, царапала себе щеки, белые, как сердцевина миндаля. Прижимаясь к груди отца, она жалобно стенала.
В Осетии, в семье азнаура Такая, вскормили и воспитали Чиабера. У Такая было двенадцать сыновей. Увидев саблю Чиабера, молочные братья с горестным стоном бросились к матери. Обнимая ее колени, плакали они о своем молочном брате. Такай был слепым. Он попросил подать ему саблю Чиабера, гладил ее, целовал и горько плакал.
Триста всадников сопровождали Талагву Колонкелидзе, его супругу Гурандухт и дочь Шорену, одетую в глубокий траур. Когда они приблизились к замку Корсатевела, Шорена распустила волосы и ее прекрасные уста исторгли раздирающий душу крик. Плакальщики в черных одеяниях окружили ее и затянули скорбную мелодию, вторя ее звонкому голосу.
Услышав крик Шорены, невесты Чиабера, старые и малые высыпали на плоские кровли Корсатевелы. Гости, служанки, рабыни — все кинулись к оконным отверстиям. Всадники в черных одеждах тянули монотонную мелодию плакальщиков, и крик Шорены, вырываясь из этого хора, возносился к небесам. Всадники спешились, помогли сойти с лошади Гурандухт, а затем Шорене и ее свите.
С воплями вступила Шорена в замок, поддерживаемая с одной стороны отцом, а с другой — юным Константином Арсакидзе, которого называли ее молочным братом.
Царь Георгий и его свита подъехали в это время к первой башне замка. Мамамзе и Шавлег Тохаисдзе вышли им навстречу. Никто не ждал прибытия царя. Взоры всех были прикованы к Шорене, к ее исцарапанному и все же прекрасному лицу.
Царя сопровождали: справа-царица Мариам, слева — Звиад-спасалар. Мамамзе стремительно подошел к царю, припал к его правому плечу и, как ребенок, заплакал в его объятиях. Георгий растрогался. В эту минуту ему и в самом деле стало жаль Мамамзе.
Георгий увидел Шорену и подумал:
«Как странно, слезы не красят даже ребенка, а красивую женщину делают еще прекраснее».
Переведя взгляд на Константина Арсакидзе, одетого в пховскую чоху, царь нашел, что этот простой юноша похож лицом на Шорену. Не брат ли он Шорены? Но вспомнил, что у эристава не было детей, кроме Шорены.
Талагва Колонкелидзе приблизился к царю и царице, низко склонив голову, почтительно поклонился обоим. Но все отвлеклись от убитой горем невесты, когда услышали плач старика Такая, молочного отца Чиабера. Он шел с непокрытой головой. Усы были сбриты, подбородок исцарапан, одежда на груди изодрана.
— Вахву месербун! Вахву месербун! (Горе дням моим (на аланском языке)) — стонал он.
Горе закипело в груди Мамамзе при виде слепого Такая. Он обнял его и подвел к покойнику, одетому в латы и шлем. За ними шли кормилица Чиабера и его молочные братья.
Такай обнимал остывший труп своего воспитанника, целовал его с ног до головы и снова бил себя кулаком в грудь и в голову…
Кормилица рвала волосы и, не переставая, кричала. Все двенадцать молочных братьев причитали на алан-ском языке. И от этих непонятных для окружающих причитаний становилось жутко,
Сердце Георгия сжалось, когда он услышал рыдания слепого Такая. Он обнял Мамамзе и даже заплакал.
Прослезился и жестокий спасалар, слушая горькие вопли слепого старца и плач дряхлой кормилицы. На миг смерть как бы примирила кровных врагов.