— А солдаты говорят: Временное правительство взять в штыки, чтобы порядок установить. Вы, может быть, знаете, третьего июля была демонстрация в Петрограде. Рабочие и солдаты требовали прекращения войны, требовали, чтобы Советы взяли всю власть! И что ж вы думаете?.. Временное правительство прибегло к методам царя: расстреляло демонстрацию.
— И правильно поступило! — ударил кулаком по столу кавалерийский офицер.
— Поддерживаю! — выкрикнул Платон Антонович. — А вы? — резко повернулся он к пехотному офицеру. Петр Варфоломеевич поднял голову и, отчеканивая каждую букву, громко ответил:
— Не поддерживаю!
Соболевский, Владимир Викторович и Глафира Платоновна вскочили.
— То есть как?
— Слушайте… — У Бровченко нервно задергались брови. — Нужно три года просидеть в окопах, чтобы знать и понимать ненависть солдата к тем, кто погнал его на убой. Пришло время, и солдат понял, ради чего он гнил в окопах, ради чего миллионы солдат похоронены в чужой земле. Кто же теперь пойдет воевать? Я? — неожиданно спросил он и закрыл глаза. — Довольно с меня! За что меня ранили в бою?
Соболевский упал в кресло и закрыл лицо руками. Женщины потупились. И только Муся с восторгом смотрела на отца. Ей нравилось, что он рассердил деда и Владимира Викторовича.
— Вы забываетесь, Петр Варфоломеевич! Вы — офицер! Ваш священный долг помочь Временному правительству навести порядок в России и победоносно закончить войну с немцами! — Владимир Викторович поднялся из-за стола, ушел с веранды. Через минуту он вернулся, держа в руках скомканную газету. Он рывком отодвинул чашку и положил перед собой на стол газету. — Слушайте, господин офицер! Это — к вам! Слушайте!
— Вы напрасно волнуетесь. Успокойтесь! Я это воззвание Керенского к солдатам и офицерам читал. Скажу откровенно: глупо он агитирует! Какая перспектива скрывается за этой агитацией? Опять война? Пусть дамы извинят, опять — вши, смерть и сумасшествие в окопах! Скажу прямо: дураком будет тот, кто послушается Керенского!
Побледнев, как полотно, кавалерийский офицер рванул газету и подскочил к Бровченко:
— Так говорят только… из-мен-ники! А еще — офи-и-цер!..
Бровченко с поразительным спокойствием ответил:
— Да-а, меня сделали офицером на войне. Но поймите, что мне надоело в окопах гнить, как последней твари! Я возненавидел титулованную сволочь, которая продала народ. Вот там ищите изменников!..
— Вы изменили принципам!
— Перестаньте! Я ведь не дурак. Принципы Терещенко — его сахарные заводы, Родзянко — его поместья в Белоруссии, а у меня таких, — он нарочно подчеркнул «таких», — принципов нет!
— Удивляюсь! Удивляюсь, господа, почему он не ходит по улицам Петрограда вместе с восставшей солдатней и не н-носит к-красного флага!..
— Это мое дело, а не дело кадрового офицера Владимира Рыхлова! — отрезал Бровченко.
— Боже, что вы? — всплеснула руками Глафира Платоновна. Ее глаза от испуга сделались большими и круглыми.
— Он психически болен! — заорал Рыхлов. — Вас надо в лечебницу отправить.
Глафира Платоновна заплакала. Татьяна Платоновна сжалась в комочек. Ксана уткнулась в книгу. Нина Дмитриевна выбежала на кухню. Муся смело подошла к отцу и обняла его за шею.
— Папа ранен на фронте, а вы, Владимир Викторович, во время войны к тете в отпуск приехали. Вот!..
— Правильно, Муся! Я человек вполне нормальный, только душа моя исстрадалась и пуля покалечила руку.
С кресла тяжело поднялся бледный Платон Антонович. Нижняя губа обвисла, руки дрожали.
— Чтобы я вас в этом доме не видел! — и он снова упал в кресло, закрыл руками лицо.
…Семья Бровченко переехала в маленький домик, который стоял на противоположной стороне улицы и был отписан в наследство Татьяне Платоновне.
В конце июля в Боровичах началась уборка хлеба. Дни были тревожными для всех. У кого была засеяна полоска земли, тот тяжело вздыхал над ней и думал о голодной зиме, исподлобья поглядывая на низину, где буйно дозревали хлеба на полях Соболевского и Писарчука. А те видели и хорошо понимали эти взгляды, помня ночи первой революции, тревожные, охваченные заревом пожара… Писарчук и сам не спал по ночам, и сыновьям не давал. Караулили поле, боялись. Теперь надеяться было не на кого.