Тонкие губы офицера ритмично двигались — он считал удары. Надводнюк стонал глухо, сквозь зубы. На пятнадцатом ударе Шульц махнул рукой. Переводчик наклонился к Дмитру.
— Скажешь?
Надводнюк молчал.
Офицер опять махнул рукой. Шомпол со свистом опустился на спину Дмитра.
— Господин Шульц!
Офицер круто обернулся. В десяти шагах от «его в воротах стояла Муся, по-весеннему одетая в белое платье. Шульц поморщился — ему мешали, — но, галантно кланяясь, подошел к девушке.
— Господин Шульц, такая чудная погода, пойдемте походим в саду! — кокетливо наклонила голову Муся.
— О-о, я с удовольствием! — расшаркался офицер, поднося ее руку к своим губам. Приказав отвести Надводнюка в погреб, он взял Мусю об руку и повел со двора.
— Я никогда не думала, что вы такой жестокий, господин Шульц!
— Не будьте наивной! Война! Потом — это большевик, а большевиков надо бить.
— Бить — это некультурно, господин Шульц! — возмущалась Муся.
— Некультурно? Большевиков бить — культурно! — резко выкрикнул офицер. — Их надо расстреливать!
— Вы — жестокий, господин Шульц.
— Таков закон войны! Большевики — это зараза! Влияют на солдат.
— Вы их, действительно, расстреляете? — Муся старалась, чтобы голос не дрожал. Шульц засмеялся.
— Я — офицер армии кайзера! Я выполняю приказ высшего командования! Сначала допрошу, а потом расстреляю!
Муся приложила руки к груди:
— Господин Шульц, не расстреливайте большевиков здесь, я боюсь…
Шульц игриво прижал ее локоть.
— О-о, не беспокойтесь! Мы расстреливаем культурно. На кладбище. Большевики сами себе выкопают могилу. Кладбище у вас за селом. Вы и не услышите.
— Как я вам благодарна, господин Шульц! — вполне искренне поблагодарила Муся. — Почему вы к нам не заходите? Нам скучно без вас.
Офицер улыбался и обещал прийти.
Сквозь листву ореховых деревьев, из открытого окна гостиной Соболевских долетали бодрые звуки походного марша.
Шульц повел Мусю к Соболевским.
Марьянка с нетерпением ждала возвращения Муси. И как только та вошла к себе в садик, Марьянка бросилась к ней.
— Узнали?
Муся опустила голову.
— Их расстреляют.
Марьянка зашаталась. Чтоб не упасть, ухватилась за ствол яблони.
— Когда?
— Офицер говорил, что расстреляют, а когда — не сказал. Еще будут допрашивать.
— Если б узнать, где будут расстреливать?
Муся пожала плечами. Марьянка начинает чудить. Разве не все равно?
— Он сказал: на кладбище.
— Муся, правда? — Марьянка схватила ее за руку. В глазах Марьянки вспыхнули огоньки. Муся опять пожала плечами. Марьянка так обрадовалась, будто немцы не расстреляют их, а выпустят на свободу… Потом Муся откровенно призналась:
— Я не пойду больше к Шульцу. Я его боюсь.
— И не ходите, — посоветовала Марьянка.
Она помогла Мусе разбить цветник перед окнами, попрощалась и ушла со двора.
— Теперь — на хутор, — прошептала она самой себе и побежала, босая, стройная, легкая — в ситцевой кофточке и черной юбке. Возле церкви она встретила несколько верховых, пеших и Федора Трофимовича с дубовой палкой в руке. Они гнали впереди себя большое стадо: коров, овец и свиней. Стадо поднимало тучу пыли. Верховые закрывали носы, чихали и отплевывались. Следом за ними, плача, шли женщины, дети. Жена Степана Шуршавого, маленькая, с худыми ногами, прикрыв лицо грязным полотняным передником, в отчаянии громко всхлипывала:
— Ко-о-ров-ка ты м-м-оя е-д-динствен-ная…
За женщиной шли Наталка и Кирей. Наталка плакала, а Кирей, сгорбившись и повесив седую голову, чертыхался. Вдоль плетня шла уже пожилая женщина в крашеной синей полотняной одежде и, останавливаясь, молила:
— Федор Трофимович, сыночек мой сизокрылый!.. С сумой по миру пускаете!.. Верните телку!
— Немцы берут! За помещичье имущество добро берут! — кричал Писарчук. — Я тут не при чем.
— Не отдадите? — остановилась перед ним женщина.
— Просите немцев, что вы меня просите?
Женщина схватилась за голову.
— Веди, веди, чтоб уже тебя повело! Чтобы ты счастья не знал никогда, как и я не знаю! Будь ты проклят!
Писарчук поднял палку и ударил женщину.
Она истошно закричала:
— Спа-а-си-те!.. спа-а-сите!..
Верховой осадил лошадь, подлетел к женщине и полоснул ее нагайкой по голове. Нагайка запуталась в волосах. Немец рванул ее к себе, женщина, раскинув руки, упала под копыта. Немец и Писарчук догоняли стадо.
Марьянка со всех ног кинулась к женщине. Подняла ее, но понести не смогла.
— Помогите же!
Подбежали Шуршавиха и Наталка. Подхватили женщину под руки и потащили в соседний двор, к колодцу. Марьянка вытащила ведро воды и стала обмывать рану на голове избитой. На земле расплывалась кровавая лужа. Женщина глухо стонала. Во двор сбегались люди.
— Конец света пришел, люди добрые, пропадем ни за что, — причитала Шуршавиха.
— А они все берут да бе-е-ру-ут…
— Черт его побери! Что его делать на белом свете? — ударял руками о полы Кирей.
— На станцию со всех сел сгоняют скот. В вагоны грузят и везут куда-то! — указала рукой на запад Шуршавиха.
— К себе наше добро вывозят.
— Лошадей везут, коров везут… А хлеб — целыми поездами!
Избитая женщина открыла глаза, посмотрела на всех.
— Где моя коровка? — спросила она тихо.