— Конечно, это я непременно сделаю, но… — голос его впервые прозвучал твердо, — знаете, пассажиры очень не любят выходить из поезда, даже если им сказать, что он дальше не пойдет. Может быть, это смешно, однако…
— Делайте, что вам сказано, — отрезал Райдер.
— Пожалуйста, разрешите мне тоже уйти, — подала голос красотка, продолжавшая выставлять напоказ свои ножки. — У меня назначена крайне важная встреча.
— Нет. Из передней части вагона никто не уйдет.
— Но это очень важный просмотр. Видите ли, я ведь актриса…
— Сэр! — влезла в разговор мамаша. — Умоляю вас. Мои мальчики такие впечатлительные…
— Я же ясно сказал, что из вас мы пока никого не отпустим.
Пожилой белый джентльмен в кашемировом пальто тоже решил принять участие в разговоре:
— Я не прошу, чтобы вы отпустили меня, — сказал он, — но можем мы хотя бы узнать, что, собственно, происходит?
— Пожалуйста, — ответил ему Райдер. — Вас взяли заложниками четверо отчаянных людей с автоматами, вот и все.
— Ну да, задай глупый вопрос и…
— Скажите хотя бы, сколько вы собираетесь нас здесь продержать? — настаивала брюнетка. — Мне в самом деле никак нельзя пропустить это прослушивание.
— Все! Хватит! — прервал Райдер. — Я больше не буду отвечать на ваши вопросы.
Усилия девушки соблазнить его и апломб старика не давали оснований думать, что они могут потерять самообладание и удариться в панику.
Через аварийный выход появился Лонгмэн с автоматом через плечо. Он потирал руки, чтобы очистить их от грязи и ржавчины. Пультом отключения напряжения никто не пользовался многие месяцы, а возможно, и годы. Райдер теперь был свободен, чтобы пройти в конец вагона, где кондуктор объяснял пассажирам, что можно, совершенно ничего не опасаясь, спуститься на путь.
— Напряжение отключено, мадам. Один из этих джентльменов был столь любезен, что отключил его.
Уэлком громко хохотнул, невольно рассмеялись даже некоторые пассажиры. Кондуктор покраснел, торопливо шагнул в дверь и спрыгнул на рельсы. За ним последовали пассажиры. Наиболее нерешительных Уэлком подгонял толчком ствола в спину.
Стивер подошел к Райдеру и прошептал:
— Послушай! Пятеро из тех, кто остался, — негритосы. Неужели ты думаешь, что власти раскошелятся из-за каких-то черномазых?
— Они стоят столько же, сколько остальные. А может быть, и больше.
— А, понимаю, тут замешана политика?
Когда все пассажиры, за исключением трех-четырех, покинули вагон через заднюю дверь, Райдер снова вошел в кабину машиниста. Она пропаяла потом. Впереди по-прежнему виднелась прерывистая череда зеленых сигнальных огней. Они потребляли переменный ток и потому не отключились. Райдер снял микрофон с крючка и нащупал кнопку, приводившую в действие передатчик. Однако прежде, чем он успел нажать на нее, кабину заполнил голос:
Центральная диспетчерская вызывает "Пелхэм, 123". Что там у вас, черт побери, происходит? Почему вы отключили напряжение без предварительного согласования? Вы слышите меня? Вы слышите? Говорит начальник управления движением… Отвечай же, кретин!"
Райдер включил микрофон.
"Пелхэм, 123" вызывает Центральную диспетчерскую. Ответьте мне".
"Какого дьявола! Где вы так долго пропадали? Что у вас произошло? Почему не отвечали? Прием. Ответьте, "Пелхэм, 123". Прием".
"Пелхэм, 123" информирует Центральную диспетчерскую, — сказал Райдер. Центральная, ваш поезд захвачен. Вы слышите? Поезд захвачен Прием".
Том Берри пустил в ход все аргументы, уговаривая себя, что он абсолютно ничего не мог предпринять. Конечно, если бы он не витал в облаках, мечтая о своей Диди, а помнил о служебном долге он мог бы вовремя заподозрить неладное. Однако в тот момент, когда он открыл глаза, он насчитал перед собой четыре автомата, каждый из которых способен превратить его в решето, прежде чем он сумеет достать свой пистолет.
Конечно, нашлось бы немало полицейских, которые полезли бы в схватку очертя голову, хотя это и самоубийственно, подчиняясь рефлексу выработанному годами накачки, начинавшейся с первого дня учебы в полицейской академии. Это была комбинация чувства долга, культа мужества и презрения к преступнику. Диди называла все это "промывкой мозгов". Конечно, он знал таких полицейских, и далеко не все они были глупцами. Просто они чересчур серьезно относились к своим обязанностям. А сам он сидел сейчас со своим револьвером 38-го калибра и не рыпался. Утешаться можно было только тем, что он пока жив, в порядке и, по всей видимости, последний день служит в полиции.
Конечно, он присягал служить законности, поддерживать правопорядок. Полицейский не должен пытаться спасти свою шкуру, когда рядом совершается преступление, на том основании, что ситуация сложилась слишком неблагоприятно. Даже если он — в штатском и в данный момент не на службе. Его долг состоял в том, чтобы на применение силы ответить тем же, а если при этом он мог быть убит… Что ж, это было в лучших традициях полиции. Ничего не поделаешь — профессиональный риск.
