Даже рожденному летать бывает полезно ползать.
Давненько я столько не ползал. Думаю, еще несколько часов передвижения таким способом – и на моем животе вырастет чешуя, руки и ноги начнут постепенно втягиваться, а язык станет раздвоенным. Это ж надо было разбросать по земле столько сучьев и камней! Радовало только одно: Веронике пришлось ползти точно так же. Представляю, во что превратится ее одежда. И даже не представляю, во что превратится ее грудь в конце маршрута.
Ждать. Нам нужно два или три дня ждать. Главный плюс, который я получил в качестве компенсации за потерю всех наших припасов – статус погибших. Кем бы ни были Стасик и его друзья – мы для них драматически утонули, так как ничем не примечательная речка на несколько минут стала счастливой обладательницей водопада.
– Сюда! – просипел Алехин.
Ну наконец-то – если нам повезло, можно будет сесть или даже встать. Нам повезло. За небольшим подъемом прямо у берега тянулась балка, достаточно глубокая, чтобы спрятать всех нас. Я оторвал чресла, живот и грудь от почвы и с удивлением обнаружил, что по-прежнему умею принимать вертикальное положение.
– Вероника, ты ничего не хочешь нам рассказать про Стасика? – Конечно, кто я такой, чтобы ведьма давала мне отчет. Просто спрашивать у Рыжего, что здесь произошло, было бесполезно. У Вероники, судя по всему, тоже.
– Я его не почувствовала. Любой маг чувствует другого, но Станислав – как на другой стороне Луны, даже во время сеанса!
Моя злость на Веронику улеглась, толком не разгоревшись. Если быть абсолютно честным, то она ведь меня предупреждала по поводу найденыша – сразу после атаки вольфов. В общем-то, смешно было думать, что она от нас что-то решила скрыть. Какой-то час назад мы все плыли на одном плоту и, если бы я ошибся, – точно так же вместе покоились бы под этими спокойными водами.
– Как ты понял? – Кажется, впервые в голосе Вероники не было надменной интонации.
– А я не понял…
Было ясно, что нас не хотят отпускать. Нам не дали бы уйти ни по реке, ни по земле, но река давала возможность спрятаться или и вправду уйти… Во всяком случае, я на это надеялся. Если у Стасика с этой стороны реки был наблюдатель, то мы живы только благодаря его любви к искусству.
– То, что Стасик не захочет нас сопровождать, было для меня полной неожиданностью, я чуть было не повернул за ним.
– И почему не повернул? – Голос Алехина прозвучал неожиданно мрачно.
– Не знаю почему… наверное, я просто испугался.
– Стасика ты, что ли, испугался? – Голос Алехина всё мрачнел и мрачнел.
– Нет, я испугался, что мы не успеем… Пока бы мы возвращались за ним, пока поплыли бы обратно… Я боялся с того момента, как мы начали сооружать плот, боялся, что не успеем, всё ждал подвоха, а тут всё гладко, всё сладко…
– Командир, давай ты и впредь не будешь поворачивать, даже думать об этом не будешь – мальчик там или девочка. Ладно, майор?
Я промолчал. Наверное, Алехин прав. Мы – не спасатели. Спасают другие. Мы тут, чтобы ходили караваны, – табак в одну сторону, мечи в другую. Линия каравана не должна прерываться. И это важнее мальчиков и девочек.
Но Алехин был мрачен не из-за этого. В глазах сержанта я фактически признался в том, что хотел совершить предательство. Всегда непросто привыкаешь к мысли, что люди – разные не только внешне: они и думают по-разному. Еще труднее смириться с тем, что эти самые «разные» правы – в отличие от тебя. Мне было бы легче услышать это от Сявы…
– Сержант, обустраивайте лагерь. И еще – мне нужно круглосуточное наблюдение за рекой. Думаю, гости у нас появятся дня через два, но лучше перестраховаться. И еще – нам придется соорудить еще один плот… Теперь вы, Вероника. Через два дня вы должны быть в такой форме, чтобы мы все могли просто отдыхать, когда вы будете разбираться с нашим мальчиком.
«Homo homini lupus est» – и чего тут плохого? – не понял Акела.
Вернусь в Киев – не смогу спать в нормальной квартире, на нормальной кровати – будет не хватать жучков, мошек, ночных шорохов…
