— Это я во всем виновата, да?
— Чушь. Как насчет того, чтобы выпить еще капельку виски?
Она налила мне еще.
— Я бы на твоем месте сегодня много не пила.
— Я не буду, — пообещал я. — Пожалуй, я не отказался бы от рыбы на завтрак. И поскольку с заботами, похоже, на некоторое время покончено, ты могла бы попросить привести снизу нашего нерадивого сторожевого пса. А также сказать телефонистке, чтобы ни с кем не соединяла: возможно, будут звонить газетчики.
— Что ты собираешься сказать полиции по поводу пистолета Дороти? Ведь тебе придется им что-то сказать, верно?
— Пока не знаю.
— Скажи мне правду, Ник: я очень глупо себя вела?
— В самый раз, — я покачал головой.
— Ах, ты гадкий грек, — рассмеявшись, сказала она и направилась к телефону.
Нора говорила:
— Ты просто выпендриваешься, вот и все. И ради чего? Я и так знаю, что пули от тебя отскакивают, совсем не нужно мне это доказывать.
— Мне вовсе не повредит, если я встану.
— Тебе также не повредит, если ты полежишь в постели хотя бы один день. Доктор сказал…
— Если бы он что-нибудь понимал в медицине, то вылечил бы сначала свой насморк. — Я сел и спустил ноги на пол. Аста пощекотала их языком.
Нора принесла мои тапки и халат.
— Ну, хорошо, герой, вставай и истекай кровью на ковре.
Я осторожно встал на ноги; если бы я не делал резких движений левой рукой и держался подальше от передних лап Асты, похоже, все было бы в порядке.
— Ты сама посуди, — сказал я. — Мне не хотелось, связываться с этими людьми — до сих пор не хочется — и много ли пользы это нам принесло? В общем, я не могу так просто плюнуть на все, что произошло. Мне нужно разобраться.
— Давай уедем отсюда, — предложила она. — Поедем на Бермуды или в Гавану на недельку-другую, или же вернемся на Побережье.
— Мне все равно пришлось бы рассказать полиции какую-нибудь историю про то, откуда у меня пистолет. А вдруг окажется, что это именно тот пистолет, из которого ее убили? Если они еще не знают, то скоро узнают.
— Ты правда думаешь, что это тот пистолет?
— Я просто гадаю, дорогая. Сегодня мы пойдем к ним на ужин и…
— Никуда мы не пойдем. Ты что, совсем спятил? Если тебе нужно кого-нибудь увидеть, пусть он сам сюда приходит.
— Это не одно и то же. — Я обнял ее. — Не волнуйся из-за этой царапины, со мной все в порядке.
— Ты выпендриваешься, — сказала она, — тебе хочется показать людям, что ты — герой, которого не остановят никакие пули.
— Не будь врединой.
— Я буду врединой. Не допущу, чтобы ты… Я закрыл ей рот ладонью.
— Мне нужно взглянуть на Йоргенсенов, когда они вместе и у себя дома, мне нужно повидать Маколэя, а еще мне нужно поговорить со Стадси Берком. В последнее время мне слишком часто наступали на мозоль. Я должен кое в чем разобраться.
— В тебе столько дурацкого ослиного упрямства, — пожаловалась она. — Ну что ж, сейчас еще только пять часов. Полежи, пока не придет пора одеваться.
Я удобно устроился в гостиной на диване. По нашей просьбе снизу принесли газеты. Морелли, похоже, стрелял в меня (дважды согласно одной из газет и трижды согласно другой), когда я попытался арестовать его за убийство Джулии Вулф, и состояние мое было настолько критическим, что о посетителях или о переезде в больницу не могло быть и речи. В газетах напечатали фотографии Морелли и одну мою, тринадцатилетней давности, где я был снят в прелестной забавной шляпе в те дни, когда, как мне припоминалось, работал над делом о взрыве на Уолл-Стрит. Остальные статьи об убийстве Джулии Вулф были, по большей части, довольно неопределенными. Мы как раз читали их, когда пришла наша постоянная юная посетительница Дороти Уайнант.
Я услышал ее болтовню еще у двери, когда Нора ей открыла:
— Они ни за что не хотели сообщать вам о моем приходе, поэтому я прошмыгнула тайком. Пожалуйста, только не прогоняйте меня. Я буду помогать ухаживать за Ником. Я буду делать все, что угодно. Пожалуйста, Нора.
Норе, наконец, удалось вставить слово:
— Проходи в комнату.
Дороти вошла и выпучила на меня глаза.
— Н-но в газетах писали, что вы…
— Неужели я похож на умирающего? Что с тобой случилось? — ее распухшая нижняя губа была рассечена, на одной скуле был синяк, на другой щеке — две царапины от ногтей, а глаза покраснели и опухли.
— Меня мама побила, — сказала она. — Посмотрите. — Она бросила пальто на пол, оторвала от платья пуговицу, вытащила из рукава одну руку и, чуть приспустив платье, показал мне спину. На руке у нее темнели синяки, а всю спину крест-накрест пересекали длинные красные рубцы от ремня. Она заплакала.
— Вот видите? Нора обняла ее.
— Бедняжка.
— За что она тебя побила? — спросил я.
Она отвернулась от Норы и опустилась на колени возле моего дивана. Подошла Аста и принялась ее обнюхивать.
