Здание приюта было очень старым. Когда-то это был дом купца Мытищева, потом он отдал его под странноприимный дом. На территории кладбища, рядом с которым жил купец, стояла церковь XVI века с чудотворной иконой. Чтобы увидеть ее, в праздники сюда собиралось огромное количество народа, так что дар купца был весьма кстати. После революции церковь взорвали и на ее месте воздвигли памятник революционерам, погибшим в царских тюрьмах, а в доме попеременно были то конторы, то фабрика игрушек и, наконец, мастерская по изготовлению памятников. Кладбище, которое оказалось в черте города, вызывало постоянные споры. Никто не знал, что с ним делать. Предлагали превратить его в парк, но идея была настолько бредовая даже в те годы, что не прижилась. Потом предлагали восстановить церковь, но с этим тоже не спешили. Пока велись споры, кладбище продолжало существовать само по себе. На нем до сих пор иногда хоронят, конечно, тех, чьи родственники упокоились здесь ранее, и если позволяет место. Судьба странноприимного дома сложилась удачнее. Еще несколько лет назад это были развалины с обитаемым правым крылом, теперь я старое здание узнала с трудом: трехэтажное, с двумя восстановленными башнями из красного кирпича, на окнах стеклопакеты, дубовые двери. Ковалев прав, в спонсорах недостатка явно нет.
– Впечатляет, – кивнула я, въезжая на стоянку рядом с домом.
Вековые липы нависали над кирпичной оградой. Тишина здесь просто завораживала, хотя оживленная дорога проходила всего в двух десятках метров отсюда.
– Вот что, – сказала я Ковалеву. – Жди меня в машине. Одно дело я лезу и мешаю следствию, другое дело ты.
– Но… – начал он, но я уже шагала к дубовой двери. – Обойди с той стороны, – крикнул он мне вдогонку. – Там служебный вход. Назовешь свою фамилию.
Служебный вход выглядел скромнее, рядом с дверью звонок. Я позвонила и стала ждать. Минуты через три дверь приоткрылась, и я увидела не дюжего санитара, а худенькую старушку в белом переднике и косынке.
– Здравствуйте, – сказала она приветливо.
– Мы договаривались с главврачом, моя фамилия Алексеева.
– Проходите. Я сейчас все узнаю.
Здесь была крохотная приемная, женщина заперла входную дверь, улыбнулась мне и ненадолго ушла. Я разглядывала рисунки в рамках, которые украшали стены, и вдруг… выразить свое тогдашнее состояние словами очень трудно. Я смотрела на рисунок перед собой, а по спине шел холод. И чувство такое, точно волосы встали дыбом от ужаса. Чем меня мог так поразить абстрактный рисунок? Разноцветные всполохи, которые всасывало в огромную воронку…
Я закрыла глаза, заставив себя дышать ровнее, потом вновь их открыла. Рисунок как рисунок. Но чувство животного ужаса не проходило, более того – оно усиливалось.
– Опять какая-то чертовщина, – пробормотала я.
Наконец старушка вернулась.
– Идемте, я вас провожу, – сказала ласково.
– Чьи это рисунки? – спросила я.
– Наших пациентов. Им очень полезно рисовать. Я тоже рисую, – вдруг сказала она и смутилась. – Успокаивает.
– А вот этот рисунок вам нравится?
Женщина взглянула на него и кивнула равнодушно.
– По-моему, получилось красиво. И рамка хорошая. Это у нас Василий Кузьмич столярничает. Кабинет главврача на первом этаже, вон туда, по коридору. Ангелина Павловна у себя.
– Спасибо, – поблагодарила я, женщина кивнула.
Дверь была снабжена стандартной табличкой. Я постучала и после разрешения вошла. Ковалев предупредил меня, что договорился с врачом о небольшом интервью, а уж там мое дело, как вывести разговор на интересующую меня тему.
Главврач – дама лет пятидесяти, хрупкая и очень красивая – встретила меня счастливой улыбкой. Не психушка, а райский уголок! Мы познакомились, я сообщила о цели своего визита и задала несколько общих вопросов: история возникновения приюта и прочее. Оказалось, что попасть сюда не так просто. Благотворительность имела место, но это скорее клиника для богатых психов. Хотя и с психами вышла неувязочка: пациенты в основном люди, нуждающиеся в тишине, уединении и особом уходе. Теперь улыбки персонала становились понятны и больше не вызывали нервного тика.
– Сколько у вас пациентов? – спросила я.
– Сейчас двадцать три. Большинство живет здесь по нескольку месяцев, некоторые уже несколько лет. Для общества эти люди опасности не представляют и могут покинуть приют в любое время.
– Можно взглянуть на палаты? – спросила я.
– Конечно. Идемте.
Палаты были небольшие, одноместные и напоминали больничные, хотя им и пытались придать, так сказать, домашний вид. Та, в которую мы заглянули, была пуста.
– Здесь есть общая комната. Там собираются посмотреть телевизор, поиграть в шахматы или просто поговорить. Вот, взгляните.
Гостиная выглядела образцово. Двое старичков в халатах разглядывали стену перед собой. Еще двое сидели за шахматным столом, один вроде бы спал, опершись рукой на шахматную доску, другой шевелил губами.
– Кто выигрывает? – с умильной улыбкой спросила Ангелина Павловна, наклонившись к нему.
Дедок посмотрел с испугом и ответил:
– Совершенно мерзкая погода. У меня ноет пятка. Всегда ноет, когда мерзкая погода.
