— Вы можете меня проводить только до машины, Олег. Вот, кстати сказать, и она.
Он посмотрел на ее машину, залитую с одного бока водой из лужи, и пожал плечами:
— Ну, можно ведь до нее дойти каким-то другим путем.
— Каким… другим путем?
— Вот так, — он кивнул головой куда-то в сторону. — Хотите, я вам покажу свой любимый магазин? Он здесь рядом.
— Магазин? — как попугай переспросила Тата.
Ей тут же представились ряды вешалок, а на них пиджаки и брюки. И еще как она заходит, а Олег говорит ей — ну вот, это мой любимый магазин.
Или нет, нет, не так. Длинные прилавки с сосисками, колбасами и сырами в вакуумной упаковке, отдельно молоко и яйца в коробках. И Олег говорит — ну вот, это мой любимый магазин.
Ей, конечно, надо в магазин, и как раз где продаются яйца, мука и масло, но Олег тут совсем ни при чем!..
— Олег, спасибо за предложение, но мне правда нужно ехать.
— Вы меня не поняли, — сказал он и засмеялся. — Вы простите меня, Таня, должно быть, я как-то неправильно выразился. Здесь, на Ордынке, есть чудесное место, где продается всякий хлам. Старинные светильники, абажуры, сталинские торшеры и прочая ерунда. Там работает мой приятель. Я иногда к нему захожу просто поболтать или посмотреть, что именно он нашел на очередной помойке. Давайте зайдем?…
Тату никто не приглашал на свидания, наверное, лет триста, а может, восемьсот. Последнее свидание — как раз восемьсот лет назад — закончилось полным фиаско, да и свиданием в полном, так сказать всеобъемлющем, смысле слова это никак нельзя было назвать.
Позвонил бывший однокурсник и пригласил Тату в театр. Она долго собиралась, наводила красоту — однокурсник, шутка ли!.. Столько лет не виделись, и поразить его воображение своей не только не ухудшившейся, а значительно улучшившейся красотой очень хотелось.
В общем, Тата собиралась, собиралась, поехала, и уже непосредственно в приюте Терпсихоры, или, быть может, Мельпомены, однокурсник объявил, что у него всего час. Так что вскоре ему придется уйти, видимо, даже не дожидаясь конца действия.
И — самое смешное! — он так и сделал. В середине действия он встал, а сидели они в четвертом ряду, повернулся спиной к сцене, на которой страдал главный герой, и, извиняясь перед потревоженными зрителями, стал пробираться к выходу.
А Тата осталась досматривать, красная как рак и глубоко несчастная. Ей казалось, что главный герой со сцены теперь смотрит только на нее, как на главную сообщницу негодяя, и с отвращением смотрит, и она готова была провалиться сквозь пол, прямиком в театральный подвал.
Так Тата и не поняла, для чего однокурсник все это проделал!.. То ли, увидав Тату, он так перепугался ее улучшившейся за годы разлуки красоты, то ли у него и вправду что-то случилось, только на свидания она больше не ходила.
Да, собственно, и не приглашал никто!..
А Олег пригласил? И это свидание или не свидание? Как понять?
Конечно, хорошо, что в сорок лет к делу подключается голова, и можно этой самой головой придумать правильное объяснение чему угодно, и разложить по полочкам эмоции, и разобрать по косточкам чувства, и не дать противоречиям стать совсем противоречивыми, а непониманию совсем непонятным.
Конечно, хорошо, что в сорок у тебя появится то, что в умных книгах называется «жизненный опыт», и этим самым опытом можно и должно воспользоваться, чтобы не попасть впросак.
Конечно, в сорок все не так страшно, как в восемнадцать!
Все гораздо страшнее.
Олег смотрел на нее и улыбался, и она пребывала в полном смятении чувств.
— Я безопасен, Тата, — сказал он наконец, почему-то назвав ее домашним милым именем. Из всех мужчин на свете до сегодняшнего дня ее так называл только муж. — Ей-богу!.. И в посещении антикварного магазина нет ничего предосудительного, клянусь вам!
Тата немедленно почувствовала себя идиоткой.
— Да ничего я не боюсь, — пробормотала она. — Просто у меня дел полно. Впрочем, если это не слишком долго…
— Совсем недолго!
И они пошли по тротуару, достаточно далеко друг от друга, но все же как будто объединенные ее согласием.
— Я рад, что встретил вас.
Она посмотрела вопросительно.
— Возле крылечка, — пояснил он весело.
Ему нравилось ее смущать. В ней странно и притягательно сочетались внешняя взрослость и беззащитная детскость, с ней хотелось играть в слова, в «гляделки», декламировать из романтических поэтов и рассказывать истории о том, как охотятся на львов в пустыне.
Ему казалось, что она во все поверит.
— Какое у вас славное имя — Тата.
— Татой меня зовут только дома, и это никакое не славное имя, а что-то вроде собачьей клички. У нас собаку зовут Ляля. Ее Ляля, а меня Тата! Очень удобно приучать животное откликаться, всего два повторяющихся слога. Это написано в любой книге по собаководству!
— Вас назвали в соответствии с книгой по собаководству?!
— Да нет, конечно, — сказала Тата с досадой. — Меня и вправду так зовут только дома, и я теряюсь, когда меня так называют…
— Посторонние?
Она кивнула:
— Откуда вы узнали, вот загадка!
