— Что это?
— Где?
— Какой-то шум.
Лера прислушалась.
— У тебя галлюцинации.
— Нет у меня галлюцинаций! Там кто-то ходит!
Лера выбралась из качалки, подошла к перилам веранды и приставила руку козырьком ко лбу, на манер капитана на мостике океанского лайнера.
— Никого нет! — объявила она, повернулась, подтянулась на руках и уселась на перила. — И все-таки скажи мне, зачем ты с ним поссорилась? Ведь такого быть не может, чтобы он с тобой поссорился!
Тата пожала плечами. Хорошо, что темно, и только прямоугольники желтого домашнего света лежат на сугробах.
Хорошо, что темно, иначе Лерка бы точно увидела, что она покраснела.
— Я сегодня… на свидание ходила.
— С кем?!
— Так, ни с кем.
— Одна то есть ходила?
— Лера! Он из нашего офиса, очень симпатичный. Он пригласил меня в какой-то антикварный магазин, и мы там рассматривали люстру.
Лера помолчала, а потом сказала:
— Прекрасно.
Голос у нее был расстроенный.
Семья сестры казалась ей незыблемой и надежной, самой настоящей, словно сделанной из чего-то очень прочного, ну, хоть из гранита.
И как бы скучно это ни звучало, в этом был смысл и главная сила — они есть, они вместе, они никогда не расстанутся, потому что это невозможно.
И точка.
А тут такие перемены!.. Да еще какие-то люстры и кавалеры из офиса!
Они вернулись в дом, и Тата опять принялась за куличи, а Лера, ничем ей не помогая, все смотрела и смотрела в окно.
Утром и произошло событие, взбудоражившее весь дом.
Из бабушкиной спальни пропал бриллиантовый прабабушкин крест.
Бабушка совершенно точно помнила, что вечером он был с ней — она никогда его не носила ввиду его исключительной тяжести, но никогда и не расставалась. Крест висел на нефритовых четках, которые бабушка почти не выпускала из рук, и все помнили, что за столом четки и крест лежали рядом с бабушкиной тарелкой.
Перерыли все, даже ковры снимали, — крест как в воду канул!
Все было забыто — Пасха, куличи, которые, накрытые кружевными салфеточками, бодро и торжественно сияли на буфете. Дети ползали под столами, двигали диваны, залезали под кресла. Им нравилось ползать и залезать, они думали, что это игра такая, а тучи все сгущались и сгущались, и Тата чувствовала, что гром вот-вот грянет.
Он и грянул.
Бабушка объявила, что крест у нее стащили как раз дети! — и нужен обыск.
Этого никто не ожидал.
Тёма со злыми слезами на глазах заорал, что, если его в этом доме считают вором, он немедленно поступит в Суворовское училище и ноги его здесь не будет, и вообще, где папа?!
Даниил меланхолично пожал плечами и сказал, что его могут обыскивать сколько угодно — он не берет чужих вещей.
Девчонки, перепугавшись за Тёму, на всякий случай заревели тоже, а Тюпа спросил, что такое обыск.
Он ел морковку и смотрел телевизор, включенный на спортивном канале.
У матери был перепуганный и несчастный вид. Лера грызла ногти, а Шура держалась за виски — пребывала в ужасе.
— Бабушка, — сказала Тата твердо. — Мы не станем обыскивать детей. Наверное, мы просто плохо искали. Просто нужно поискать еще.
— Это очень дурной знак, — бабушка раздула ноздри. Голова у нее тряслась, она даже свои пахитоски не курила. — Особенно накануне Пасхи! Куда мог пропасть крест, да еще такой огромный, да еще с бриллиантами?! Если его стащили, ноги моей не будет в этом доме!
Тату вдруг осенила мысль, куда именно крест мог пропасть.
— Бабушка, а ты снотворное на ночь принимала?
— Ну конечно! А что такое?
— Ничего, — задумчиво сказала Тата. — Ничего. Лера, дай детям супу. Я… сейчас.
Она поднялась на второй этаж, обошла галерею, на которую выходили двери всех спален, и заглянула по очереди в каждую.
Потом спустилась вниз — дети сидели за столом, Лера громко и деловито командовала напряженным, звенящим голосом. Тата не пошла через столовую, а кругом, к той двери, которая выходила не на веранду, а в сад.
Этой дверью пользовались в основном летом, и еще ее муж любил выйти покурить именно на эту сторону дома. Но мужа не было, а возле двери стояли ботинки.
Одни-единственные ботинки.
Все было ясно.
— Мне нужно на чердак за пасхальной скатертью, — сказала Тата отрывисто, вернувшись в столовую. — Что бы там ни было, а Пасха на носу! Даня, пойдем, ты поможешь мне дверь открыть.
Меланхоличный Даниил покорно потащился за ней — дисциплина и послушание самое главное, — и совершенно несчастный Тёма проводил их глазами.
На чердаке было холодно и пахло сухими цветами и пылью. Огромный, темного дерева буфет, в котором Тата держала вещи «дальнего пользования» — елочные игрушки, пасхальные и новогодние скатерти, надувного тигра, с которым Тюпа летом любил плавать в бассейне, — стоял в самом дальнем углу.
Тата пошла к буфету, а Даниил остался на пороге.
Его меланхоличность как рукой сняло, он озирался даже, пожалуй, с интересом.
— Как тут у вас… красиво, — сказал он, когда Тата вытащила скатерть.
— Здесь много старых интересных вещей, — согласилась Тата. — Зачем ты взял крест, Даня? Ты же понимал, что бабушка его хватится! Причем очень быстро! Зачем?
Даниил попятился, стал отступать к двери и, пожалуй, сбежал бы, если бы Тата проворно не схватила его за руку.
