Стасик нахмурился. Непростые воспоминания.
Я хотел продолжить, но он заговорил сам.
– А потом вваливается куча народа. Думаю – пошлю вас сейчас всех… Но кто-то меня уже опередил. Сзади такой отборный мат слышится…
Вова и Стасик одновременно посмотрели на меня. Я, как подобает, скромно потупился.
– И заходит вот это чудо, – Стас кивнул в мою сторону. – Злой, как черт, и вопит: кто тут главный герой, я опаздываю, и вообще, голова у меня страшно болит…
Я опять скромно потупился. Вова опять с интересом посмотрел на меня. Тут уж я не выдержал.
– С одной кровати мне мужик весь перебинтованный говорит жутко спокойным голосом: я, мол, главный герой тут, и тебя я тоже знаю… А я-то в то время отнюдь еще звездой не был, и знали меня единицы. Думаю, перепутал с кем-то. А перебинтованный продолжает: я на концерте был лет несколько назад, в консерватории, и выдает всю программу, которую я тогда играл… Я, конечно, от изумления даже материться перестал.
– А что ты на его концерте-то делал? – заинтересовался Вова.
– Ну, я же не всю жизнь воевал! – Стасик снова закатился от Вовиной непонятливости. – Я, знаешь ли, в детстве в музыкалку ходил. Нас, как победителей областного конкурса, в столицу возили. Вот там, на концерт и повели…
– И вот стою я молча, и думаю, – снова продолжил я, – ведь сколько раз в консерватории бывал, всякую бяку снимал, так там все от меня рожи воротят, делают вид, что не знают. А тут какой-то главный герой перебинтованный меня знает… Вот так и познакомились. Поговорили. Покурили. Я про него материал сделал.
– А на следующий день приехал уже один, – подхватил Стасик. – С кучей пакетов. И ездил так до самой выписки. А потом я еще у него жил, на даче…
– Узнаю… – вздохнул Вова. – А как вас сподобило в голубые звезды тебя записать?
Я опять скромно потупился.
– Тогда, знаешь ли, ниша как раз свободная была на сцене в этом плане. А наш товарищ командир еще в госпитале продемонстрировал мне свое умение петь под гитару. Песни, конечно, классные были – про войну, про любовь… Но бабок на жизнь, увы, на таких сегодня не сделаешь. Вот и пришлось придумывать местного Элтона Джона. По началу, правда, он меня чуть не удавил, а потом – ничего, вжился в роль.
– Труднее всего боевым друзьям было объяснить, что я остался прежним…
– И че – поверили? – это снова Вова.
– Куда же они денутся – поверили… Что делать – если работа такая? – Стасик тяжело вздохнул.
– Ладно, не прибедняйся, – хлопнул я его по плечу. – Расскажи, лучше, что на Бродвее будешь показывать?
– Себя. Без грима и перьев. Что-то в духе классического парижского шансона…
– Думаешь – пойдет?.. – засомневался Вова.
– Продюсеры решили – пойдет…
– Ну, если они решили… Они зазря деньги никуда не вкладывают, – с облегчением заметил Вова.
У Стаса зазвонил телефон. Он несколько раз дакнул в трубку и сказал:
– Вами тут Женька интересуется…
– Так зови его сюда…
– Сам не дурак. Сейчас будет.
Сцену бурного приветствия опустим. Потом я снова получил втык за самодеятельность – ну, это тоже можно опустить. А потом… Потом меня вдруг осенило. Да так сильно, что я аж головой затряс, как собака, которой вода в ухо попала.
– Чей-то он? – заинтересовался Вова.
– С ума сходит! – гоготнул Женька.
– Но если все так… – пробормотал я, – то… Ну, да, все же тогда сходится…
– Точно – погнал! – подытожил Стасик.
– Сами вы погнали! – возмутился я. – Я, наконец, понял…
– И что ты понял?
– Кто виноват, и что делать…
– А, ну да, два вечных вопроса, которые мучают русскую интеллигенцию…
– Нашел интеллигенцию! – возмутился Вова. – Да он матерится похлеще нас всех, вместе взятых…
– Рассказывай, рассказывай… – заторопил Женька.
– А вот фиг! – заартачился я. – Сначала скажешь, что в парижском подземелье делал, а потом, может быть, и я расскажу…
– Что делал, что делал… Работа у меня такая!
– Тогда ничего не скажу! – я перешел к открытому шантажу.
– А если мы тебя за ноги подвесим? – Вова скорее всего высказал общее желание коллектива.
– Ладно, против лома нет приема. Придется сдаваться… Короче – все просто: этот самый Поплавский ни кто иной, как родной папочка моей бывшей супружницы. И просто мстит за смерть жены и дочери…
– Ну, ты даешь! – восхитился Женька. – Сам догадался, или подсказали?..
– Отчасти – то, отчасти – другое… Я все ходил вокруг да около, и вот только сейчас все стало на свои места…
– А Мишель? – вспомнил Вова.
– Его он решил сделать козлом отпущения, правда, допустил маленький промах: не знал, что тот в медицинском учится…
Женька задумался.
– Хорошо, – наконец, выдал он. – Мы подумаем, и все решим. Только – я умоляю: больше никакой самодеятельности!
Я произнес страшную клятву:
– Шоб я жил на одну зарплату…
Понял меня один одессит.
– А у тебя и другие доходы имеются?.. – оживился Вова.
Женька закатился:
– Так страшно божились в Одессе в советские времена. Зарплаты-то тогда у всех были чисто символические…
– У многих они и сегодня такими остались… – вздохнул Стасик.