— Прекрати! — прикрикнул на нее Юра. — Что нужно делать?
Она поджала губы, деловито спросила:
— Месяц-то какой?
— Несколько дней, — соврал Юра, боялся, что если назовет настоящий срок, то она откажется помочь.
— Горчичную ванну пусть сделает, ноги попарит. И погорячей, до самой невозможности, потерпит. У них небось и ведра-то нету.
— Найдут.
Он не сказал, что у себя Лена этого сделать не сможет. Делать придется здесь, у них.
На Арбате горчицы не оказалось, он поехал на Усачевку, купил, спрятал в портфель, куда мать не смеет заглядывать, боится сломать мудреный замок. Зашел в кухню, проверил — ведро есть, даже два.
Вечером они пошли в театр Революции на «Человека с портфелем». Юре нравился Гранатов. В роковом стечении обстоятельств гранатовской жизни чувствовал нечто близкое тому, что сам переживал.
В фойе он рассматривал толпу, вдыхал запахи духов и пудры, каждое посещение театра считал праздником. Поэтому никогда не понимал Сашу Панкратова, Нину, забегавших в театр между делом, на ходу, или Вадима разбиравшего спектакль так, будто он препарирует лягушку. В антракте Юра сказал:
— У меня для тебя хорошая новость. У нас парень один на факультете, Сизов Коля… Его отец — знаменитый врач, слыхала?
— Сизов… Нет, не слыхала.
— Профессор второго медицинского. Гинеколог.
Она сжалась, поняла, о чем он говорит, но ведь это будет не скоро.
Шарок безжалостно продолжал:
— Есть безопасное средство — горчичная ванна для ног, знаешь, какие делают во время простуды.
Она немного успокоилась.
— Это помогает?
— Говорят, очень.
— Но ведь уже много прошло…
— Самое время.
Ее пугала его категоричность.
— Может быть, все-таки обратиться к врачу…
Он настаивал:
— Это не аборт, никакой боли, немного потерпеть горячую воду. Чем мы рискуем? Может, ты вообще передумала?
— Я не передумала, — тихо проговорила она, — но мне будет сложно, дома увидят…
— Это резон, — согласился он.
Потом, будто в голову ему пришла неожиданная мысль, сказал:
— Сделаем у меня. Отец при насморке устраивает такую процедуру. И горчица, наверное, есть.
— Горячо?
— Ничего… Даже приятно.
Лена сидела на кровати, опустив ноги в ведро, наполненное коричневым раствором, отворачивала голову, горчица щипала глаза.
Поднятая рубашка открывала круглые, белые тесно сжатые колени, большие ноги едва помещались в ведре. Она сидела, наклонившись вперед, сложив руки на животе, бретельки упали, обнажив налитые плечи, грудь за голубой кружевной оторочкой, она слегка сучила ногами, морщилась, пыталась улыбнуться.
— Даже приятно.
Прислонив носик чайника к стенке ведра, чтобы не попасть ей на ноги, он подлил еще кипятка.
Она повела плечами, сильнее засучила ногами…
— Горячо…
— Потерпи, сейчас остынет…
Одной рукой он держал ручку чайника, другой пробовал воду в ведре. Она казалась ему недостаточно горячей, и он подлил еще кипятка.
— Ой!
Она скорчилась, застонала, закрыла глаза, тяжело задышала.
— Потерпи, потерпи, сейчас пройдет, Леночка, минутку.
Она откинулась назад, коснулась головой стены, пальцами сжимала и разжимала рубашку.
— Сейчас, сейчас пройдет, потерпи…
Капельки пота выступили у нее на верхней губе и на лбу.
Юра попробовал пальцами воду, подлил еще. Она застонала, скорчилась, потянула ноги из ведра, и он увидел пунцовые икры. Горчичный запах распространился по комнате.
— Юрочка, я не могу, — простонала она, — я выну на минуточку, только на минуточку…
— Сейчас все кончится, еще немножко потерпи…
— У меня ноги затекли, я их не чувствую, они не мои…
Стиснув зубы, закрыв глаза, она корчилась на кровати.
— Мне душно…
Он наклонился над ее распростертым телом, освободил бретельки, расстегнул бюстгальтер, погладил колени.
— Ну, ну, спокойненько.
И осторожно подлил еще воды, она тихо застонала, еле шевельнула ногами — большое, белое, безжизненное тело, чуть прикрытое скомканной голубой рубашкой.
Юра вышел на кухню, снял с плиты второй чайник. Ручка чайника предательски загремела, ручка ведра тоже гремела, старое, паяное, перепаянное. Держатся за барахло, кусочники! Он почувствовал, что кто-то вошел, испуганно оглянулся, в дверях кухни стояла мать. Они молча смотрели друг на друга.
— Ноги не свари.
Он ничего не ответил, вернулся в комнату, плотно прикрыл дверь, услышал за собой щелканье выключателя — мать погасила свет на кухне.
Голова Лены лежала на подушке, ноги свесились — на икрах горела пунцовая кайма.
— Леночка, ты спишь?
Ее ресницы дрогнули, она дышала совсем тихо почти неслышно, на лбу, на бровях, на верхней губе и подбородке блестели крупные капли пота. Он осторожно вытер их краем полотенца.
— Леночка!
— Тошнит, — прошептала она, не открывая глаз.
Он приподнял ее голову, поднес кружку к губам. Ее зубы мелко стучали по краю кружки, она сделала один трудный глоток, жадно допила воду и, обессиленная, склонилась к подушке. Он прикрыл ее одеялом, подлил еще кипятку и, как ни был осторожен, плеснул ей на ногу.
— Ай… — простонала она, снова скорчилась и сбросила одеяло.
— Ну, ну, все! Это последнее…
Она задрожала, как в ознобе, подергивая плечами, тряся кистями рук. Он снова прикрыл ее одеялом.
— Ну все, все.
Она заплакала тихо и безнадежно.
