После мордобоя в кузнечном цеху меня перевели на работу в токарную мастерскую. Я обтачивал на станке бесчисленные болванки, делал винты и шурупы, стараясь не прислушиваться к пронзительному визгу фрезы в соседнем цеху. По крайней мере, в этой работе имелось хотя бы подобие смысла. Впрочем, я не был уверен, что в соседнем цеху со всех моих прекрасных винтов не стачивают нарезку и не отправляют их на переплавку. Под ногти мне въелся металлический порошок. Многие в цеху кашляли. Иногда плохо закрепленная заготовка срывалась с чьего-нибудь станка и принималась скакать по комнате, сея смерть и разрушение. А в целом, работа как работа. Я привыкал. Уже привык. В этом-то и заключалось самое страшное. Побудка, миска бурды, кружка отравы, работа, жрачка, сон. Я привыкал к тюремному ритму, я почти уже с ним сжился. Единственное, что еще держало меня на поверхности: истории Драупнира. Они напоминали мне, кто я такой и зачем я здесь. Мысль о мече казалось с каждым прошедшим днем все невозможней – просто еще одна сказка. И все же была она, эта мысль, была.
Посреди ночи врубили свет, и по решеткам застучало.
– Заключенные, на выход.
Это был шмон. Еще пару дней назад проверка меня бы не смутила: что они могли отобрать, кроме жалкого листочка с врезавшимся в память стихом? Сегодня, однако, шмон оказался не в тему. Как раз днем я ухитрился сделать аккуратную заточку и спрятать в рукаве, ловко избежав внимания охранника. Особых планов на заточку у меня пока не имелось. Замки в камерах были электрические, стены – толстые. И все же заточка – она и есть заточка, на что-нибудь да сгодится. Я лихорадочно заозирался. И сунул металлический штырь в узкую щель за раковиной.
Проверяли нас не особенно тщательно. Зачем, если всегда и везде взбунтовавшегося зека можно было утихомирить ударом из-за спины? Мы с Драупниром вывалились в коридор, где подверглись личному досмотру. Два Цербера вяло ворошили матрасы. И тут я заметил, что пацан испуганно пялится на раковину. К сожалению, заметили это и Церберы. Один из них шагнул к умывальнику, и тут мальчишка заорал:
– Это не мое! Это его!
И ткнул, гаденыш, в меня пальцем.
Когда я очухался – отметелили на сей раз основательно, и в отключке я провалялся почти до побудки – на лбу моем оказалось степлившееся полотенце. Я выругался и скинул мокрую тряпку. Драпнир испуганно шарахнулся в угол и оттуда провыл:
– А у меня они ваксу забрали!
Это меня и доконало.
Я забил щенка под нары. Я избивал его радостно и вдохновенно, вымещая скопившуюся за недели ярость. Я вытащил икающего пацана из-под нар, вздернул на ноги и врезал пару раз под дых, снова уронил на пол и доканчивал дело уже ногами. Парнишка кричал, цеплялся за штанины комбинезона, заливал их соплями и кровью из разбитого носа. Нет, я не изувечил его. Когда я закруглился, у пацана еще хватало сил подвывать и всхлипывать, размазывая слезы и юшку по лицу. Кажется, он рыдал в основном о своей ваксе. Я рухнул на матрас, отвернулся к стенке и закрыл глаза. Приснились мне, по обыкновению, кишки Червя.
На следующий день в цеху я был мрачен. Драупнир с утра выглядел неважно. Едва на ногах держался, в столовке с тоской поглядел на обычную миску с бурдой – и отставил в сторону. Угрызения совести меня не мучили, как не мучили и тогда, когда взрывом разнесло злополучную шахту. Пять лет назад или тысячу лет вперед, кто скажет? Кого это вообще колышет? И все же на душе свербело.
После обеда, убедившись, что гнусное чувство просто так никуда не денется, я подошел к местному барыге по кличке Жук. Жук обладал поистине мистической способностью раздобыть все, что угодно, от журналов с фотками голой Марлен Дитрих (никогда неглиже не фотографировавшейся) и до сигарет. Карманов в наших комбинезонах не полагалось, но все зека раньше или позже обшивались внутренними – так вот у Жука под его серым одеянием нашито было столько, что он и вправду напоминал разожравшегося скарабея. Увидев меня, жучара засеменил лапками и попятился к своему станку. К этому времени в блоке «К» за мной уже прочно укрепилась репутация психопата – увы, вполне заслуженная.
– Жук, – задушевно сказал я. – Достань мне ваксу.
– К-когда? – вякнул Жук.
– Да вот прямо сейчас.
К концу смены в потайном кармане моего комбинезона лежала новенькая, блестящая жестянка с ваксой.
Когда я вошел в камеру и протянул испуганно отпрянувшему пацану коробку с ваксой… Пожалуй, это единственное светлое мое воспоминание об этих жутких неделях.
Вечером, едва ботинки были отполированы до зеркального блеска, Драупнир спросил по обыкновению с нижних нар:
– Рассказывать?
– Гони, – согласился я.
– «Сказание об Ингви Лорде и Мече-Демоне», – тожественно начал мальчишка.
Повезло мне, что я нынче обитал наверху – а то непременно пробил бы башкой второй уровень.
– Что?! Как ты сказал?
– Я могу что-нибудь другое, – поспешно выпалил Драупнир.
– Нет, нет, давай. Откуда ты эту историю знаешь?
Судя по голосу пацана, он гордо улыбался.
