Дети Божии полностью

– Подождите здесь, – сказал Сандос остальным спутникам и вместе с Рукуеем пошел вниз по пологому склону на поле битвы.

– Мне было двенадцать, – произнес Рукуей, соразмеряя свой шаг с шагом шедшего рядом с ним невысокого человека. – Войне было столько же лет, сколько и мне. В тот день на поле битвы пали тридцать тысяч человек, a за ними полный беженцев город. А еще через год-другой погибла и цивилизация.

Непогода и падальщики превратили в пыль и прах все, кроме самых прочных костей, но эти обломки усыпали землю.

– «Пролияша кровь их яко воду вокруг Иерусалима, и не бе погребаяй»[69], – процитировал Сандос. То тут, то там взгляд их привлекали куски ржавого металла. Нагнувшись, чтобы посмотреть на обломки шлема, Сандос заметил плоский и широкий зуб.

– Руна, – заметил он с некоторым удивлением. – Когда же это они начали носить доспехи?

– Ближе к концу войны, – ответил Рукуей.

– Слышал я, что говорят: с мудростью выбирайте своих врагов, ибо станете едиными с ними, – сказал Сандос, уже ощущая желание извиниться перед молодым человеком за грубость при первой встрече, однако умолк, заметив, как напрягся Рукуей.

– Отец мой был одет в золото и серебро, – негромко произнес жана’ата, направившись к блестящему куску металла. Тонкой работы пряжке, оторванной, втоптанной в грязь, на долгие годы скрывшейся в ней от собирателей трофеев, и каким-то образом оказавшейся на поверхности в последний дождливый сезон. Рукуей нагнулся к ней, чтобы подобрать, но остановил руку, заметив рядом что-то белое. Возможно, крепкую кость большого пальца хватательной ступни. A рядом с ней кусок тяжелой затылочной кости от основания черепа.

– Мы… мы кремируем своих мертвецов, – сказал Рукуей, выпрямляясь и обращая взгляд к руинам, чтобы только не видеть обломки под своими ногами. – И посему, с нашей точки зрения, в известном смысле приемлемо, что многие из наших погибли в пламени пожаров после битвы.

Но это, подумал он. Это…

Механическое жужжание, доносившееся от ладоней чужеземца, вернуло его в настоящее, и Рукуей увидел во плоти то, что прежде могло только сниться ему, – Эмилио Сандоса на поле брани у стен Инброкара. Нагнувшегося к земле, собиравшего куски кости и зубы. Аккуратно подбиравшего каждый малый кусочек кости соединившихся в смерти руна и жана’ата.

Не говоря лишнего слова, Рукуей присоединился к нему в этом деле, a потом на помощь пришли и остальные – Кажпин и Тийат, Шон Фейн и Жосеба Уризарбаррена, Шетри Лаакс молча сносили воедино безымянные останки.

Сняв с себя куртку, Нико расстелил ее на земле, чтобы было куда складывать частицы костей, и скоро тишину нарушила скорбная мелодия Una furtiva lagrima[70].

При всей фрагментарности останков, притом что они были разбросаны по слишком просторному полю, когда самодельная пелена оказалась заполненной, они посчитали свою работу законченной, они перенесли ее внутрь обгорелых стен, где еще ощущался запах пожара. В запах этот они внесли свежую ноту, сложив погребальный костер из обгорелой древесины, позаимствованной из руин бывшего склада, расположенного возле посольства Мала Нжера.

– Яснее всего прочего я помню голос моей младшей сестры, – сообщил всем Рукуей под треск огня. – Все свободнорожденные дети Высочайшего находились в посольстве – должно быть, он прекрасно понимал, чем все кончится, однако надеялся, что дипломатам будет оказано какое-то снисхождение. – Рукуей коротко и жестко усмехнулся наивности собственного отца. – Моя сестра погибла при пожаре. И, пока мы бежали из города, я все слышал ее серебряный голосок: Ру-ку-эййййй…

В тот вечер, когда погас свет, он пел им о ранах, об утратах, о сожалении и о тоске; о том, как крепнет и растет эта боль с каждой новой нанесенной душе раной; и о том, как ослабевают и уходят такая боль и печаль в танце жизни и в присутствии детей.

Посреди этой песни Шетри Лаакс поднялся и слепо побрел в сторону, чтобы как-то ослабить боль, однако, когда он остановился, отойдя от костра на приличное расстояние, услышал за собой шаги иноземца и понял по запаху, что это Сандос.

– Говори, – сказал Сандос, и в голосе его звучала пустота, которую Шетри посчитал необходимым заполнить.

– Он не намеревался причинить мне боль, – прошептал Шетри. – Откуда ему знать? Рукуей считает, что дети – это надежда, но это не так! Они несут ужас. Ребенок – это как ветка, которую можно отломить от тебя… – Шетри умолк, пытаясь успокоить дыхание, вернуть ему спокойный ритм.

– Говори дальше, – снова сказал Сандос.

Шетри повернулся на голос иностранца.