Дети Божии полностью

– Делать? – переспросила она и отвернулась, чтобы, прежде чем ответить, представить себе ухоженные города, oживленную политическую жизнь, зарождающуюся торговлю; празднества и торжества; радостное освоение нового и неизведанного. Подумала о перспективах театра, взрывном расцвете техники, об энергии изобразительного искусства, пошедшего в рост сразу после того, как мертвая рука джанада была отнята от жизней руна. Подумала и о Старейшинах руна, которые жили теперь достаточно долго для того, чтобы соединить подлинную мудрость с житейским опытом, и о в чем-то несовершенных младенцах, оставленных жить и уже одаривших свой народ неожиданными благодеянимями.

Конечно, пришлось платить. Одни процветали в новом мире – став свободными в любом смысле слова… другие потеряли опору и не сумели приспособиться. Болезни, слабоволие, неудачи, ссоры; бедность, непостоянство, волнения – все это теперь вошло в жизнь руна. Однако то, чего они уже достигли, достойно было восхищения, и кто знает, чего они еще способны добиться? Только время покажет.

И все это лежит на чаше весов против крошечных кривых коготков и аметистовых глазок, моргающих под ярким солнцем…

В память о Джимми она читала Йейтса, и теперь ей вспомнилась строчка из «Пенсионера»: «Я времени плюю в лицо за то, что стал другим…»

– Делать? – вновь спросила она. – Я стара, Сандос. Вся моя жизнь прошла среди руна, и среди них я должна остаться.

Погрузившись в молчание, София долго сидела к Эмилио боком, изуродованной стороной лица, и наконец произнесла:

– Я ни о чем не жалею, но моя роль сыграна.

Декабрь 2078 года по земному летоисчислению

После многомесячного заточения на борту «Джордано Бруно» Дэниэл Железный Конь воспринимал горы, окружающие Н’Жарр, как соблазнительную реальность и направил свой взор на высокий уступ, расположенный к востоку от поселения, в расчете на в той или иной степени впечатляющий вид. У него не было с собой горного снаряжения, обувь совершенно не годилась для восхождения, и ему пришло в голову, что любое падение в подобной местности могло закончиться только самой изысканной смертью. Однако Дэнни нуждался в одиночестве, причем таком, чтобы только Бог знал, где искать его, и потому ушел на рассвете, никого не известив о своих планах. С того самого мгновения, когда Эмилио Сандос, покинув долину, отправился на встречу с Мендес, Дэнни казалось, что отсутствие этого человека сняло с плеч его тяжкий груз. И теперь, начиная подъем по главному фасу, он ощущал счастье, какого не испытывал целый год. Покой охватил его, внимание было поглощено тонкими тактильными ощущениями поиска опоры. Цепляясь пальцами за трещины в камне, он видел перед собой крепкие запястья дедули Лундберга, надежные, как столбы ворот; чувствовал в своей груди сердце бабули Бовуа, бившееся сильно и ровно даже на ее десятом десятке.

Забавно, подумал Дэнни, как это его дед с бабкой всегда пытались разложить внука по частям, его всегда возмущало их стремление разделить между собой его ДНК, особенно когда семейство отца трагическим тоном известило Дэнни о том, что ему досталась печень лакота. И теперь, наконец, он оказался в таком месте, где все это не имело ни малейшего значения, где он являлся просто землянином. Только тут пришел он к пониманию, что представляет собой не поле брани, которое они намеревались захватить и поделить между собой, но сад, в котором его родные, так или иначе принявшие участие в его появлении на свет, стремились увидеть, как живет и процветет в нем та малая толика, которая досталась ему от них.

Какое-то время он просто наслаждался своей силой и ловкостью, однако высота остается высотой… Выдохшись, Дэнни сдался, не добравшись несколько сотен метров до намеченного карниза, но обнаружив впадину, полную мелких камней, удачным образом покрытых слоем гумуса. Перебравшись в нее, он посидел какое-то время, изучая очертания покинутого жана’ата поселка – в первую очередь, чтобы понять его общественную структуру, – после чего помолился о благополучии беженцев, оставивших эти края две недели назад. «Как же давно, – понял он, – я в последний раз ощущал себя политологом или священником».

Раздосадованный временем, которое потребовалось, чтобы его дыхание пришло в норму, Дэнни вынужден был признать, что замедляет его движения не одна высота. Вспомнились слова Винченцо Джулиани:

– Вы молоды, отец Железный Конь.

«Но не настолько», – подумал Дэнни, наполняя легкие разреженным горным воздухом и вспоминая Неаполь и тот вечерний сад.

– Вы молоды и потому подвержены грехам молодости. Близорукости и презрению к прагматизму…