Были у него три товарища. Раз увели они бычка из барского имения. Отец твой обул бычку башмаки, чтоб следов не было. И вот как шли они, три товарища набросились на отца твоего и убили. Ты помнить не можешь, маленький был. Так он и отдал богу душу. Невзлюбили его за смелость, за силу великую…
Нашли его лесорубы, и похоронили мы его. На старом погосте, в дальнем углу. Подальше от людей, потому что был он нелюдимый человек…
Я и песню знаю — неведомо, кто сложил ее, — она память хранит о твоем отце…
И дядя Кошалькуля тихо запел о предателях-товарищах. Как убили они того разбойника из леса, кто бычку башмаки обул…
Молчал Ергуш долго, очень долго. Будто вспоминал таинственный мужской голос, вплетавшийся в сны его давними ночами, когда вихрь свистел, ломая ветви деревьев. Лампа еле-еле мерцала, и на тот загадочный голос отзывалась мама — боязливо, испуганно.
— А мамка ничего не говорили… — шепнул он весь в слезах.
— Э, брось, чего теперь вспоминать! — махнул рукой дядя Кошалькуля. — У матери забот хватает, как поднять детей. Поле-то у вас маленькое, две-три полоски, еле прокормишься. — Он близко посмотрел в глаза Ергушу. — Смотри мне, будь порядочным человеком, матери помогай!..
Кошалькуля подложил полено в огонь и повалился спать — шляпу под голову, ладонь на глаза. Захрапел. А Ергуш не лег. Он все смотрел в жаркое пламя, на раскаленные угли. Вот уж рассвет занялся — будто махнул кто-то из-за горы золотисто-зеленым платочком. Обхватил себя Ергуш руками, ладони под мышки сунул, откинулся на спину и заснул. Вскоре стали просыпаться косари.
Ергуш проснулся — холодная роса на лице. Косари, растянувшись длинной цепочкой, косили широкий луг, от табора к востоку.
Тетка Носалька подозвала Ергуша к телеге, дала хлеба с салом.
— В горах едят по-походному, — сказала она, — кофе не варим. А на обед баранина будет.
Ергуш был доволен и так.
Тетка взяла ведра, позвала с собой Ергуша по воду. Спустились туда, где с вечера паслись лошади. Сейчас их там уже не было, наверное, забрели куда-то под самое темя горы.
Тетка вошла в старый буковый лес по тропинке, ведущей круто под гору.
— Ты дорогу примечай, — сказала она Ергушу. — Как пойдешь по воду, этой тропки держись.
Лес стоял тихий, только вжиканье и звон кос перескакивали по верхушкам деревьев.
В глубоком овраге в гуще леса клокотала вода. Тетка остановилась, велела Ергушу хранить молчание, показала на источник. Там стояла неподвижная серо-желтая серна с белым пятнышком под хвостом. Шею вытянула, мордочку наполовину окунула в воду — медленно пила. Вот подняла голову — капли падали с губ. Неторопливо пошла вверх. Листья шуршали, потрескивал валежник, осыпались мелкие камешки и комья земли.
— Пусть ее пьет спокойно, — сказала тетка. — Милая зверушка!
Родник когда-то углубили, можно было зачерпнуть полное ведро. Ергуш подхватил оба ведра, понес их вверх по оврагу, шел легко, весело. Напрасно тетка ворчала, что оставил ее с пустыми руками.
Вылили воду в большой котел, развели огонь. Пришел Томаш с большим сухим стволом на плече. Он хмурился и пыхтел. Сбросил сухой ствол, принялся рубить его топором, сердито ворча. Злился, что дерево твердое.
Воды не хватило, Ергуш сбегал еще раз. А как жарко стало, взялся поить косарей. Приносил свежей воды, ходил вдоль цепочки с ведром и ковшиком, подавал мужикам. Им это нравилось, они хвалили Ергуша, доброго работника.
— А косить не сумеешь? — спросил его дядя Кошалькуля.
Он шел последним в ряду, деревянная нога глубоко вдавливалась в мох. Он отставал и злился. Даже покурить некогда было.
Ергуш взялся за косовище. Дядя показал, как держать, как вести косу полукругом. Забирать надо немного, а то устанешь. Носок косы не очень приподнимать, но и не опускать, чтоб в землю не врезалась.
Попробовал Ергуш раз, другой — неплохо получается, только трава осталась примятая.
— Левое плечо ниже держи, — сказал дядя.
Ергуш взмахнул косой, как ему указали, — хорошо! Коса косила гладко, скользила как по маслу.
Ергуш торопился догнать косарей, пока дядя Кошалькуля курил. А тот время от времени брал косу, проводил по ней бруском, улыбался, хлопал работника по плечу.
Теперь дядя курил очень часто, зато косарям не доставалось уже такой свежей воды, как раньше.
В последние дни сенокоса пришли сгребальщицы. Они перетряхивали сено, потом сгребали его в большие копны. Пели весело; лишь порой прозвучит в их голосах как бы жалоба или стон. Ергуш с ведрами спускался по воду и недалеко от костра наткнулся на группу сгребальщиц. Из-за куста смотрел, как они работают, ворошат сено. Одна из женщин, в черном платке, низко спущенном на лицо, совсем согнулась, работала из последних сил, тяжело. Она не пела…
У Ергуша горло сдавило от жалости. Подбежал он к ней, заглянул в лицо, затененное платком. Ему улыбнулись мамины глаза, прояснился ее хмурый лоб, на губах заиграла добрая улыбка.
— Ергуш! — сказала мама. — Детка моя, как тебе тут?
А грабель не отставила, продолжала работу, — некогда было даже за руку сына взять.
