Солнце стояло низко, свет был мягким, тени — приглушенными, не такими, как в полдень. Мир светился розовым теплом, и его красота отливала золотом, как поздняя пшеница под легким ветерком. Набожа на мгновение замерла в благодатном солнечном свете, позволяя Молодому Кузнецу смотреть, вбирать в себя ее бледное открытое лицо, ямочку на подбородке. Она знала, что ее волосы отблескивают гладкой бронзой, а распущенные — падают прелестными завитками. Но больше всего привлекали внимание ее глаза, синие, как плечо сойки. Однажды мать посетовала, что глаза Набожи повергают деревенских в оцепенение и те уже не замечают ее прекрасного прямого носа и изящно очерченного подбородка.
Они с Молодым Кузнецом шли рядом по лесу. В тех местах, где тропа сужалась, он замедлял шаг, пропуская ее вперед. Оба молчали посреди птичьего пения и шелеста листвы. Когда молчание сделалось неловким, он спросил, что это за желтый цветок у края тропинки.
— Чистяк, — ответила Набожа. — Мазь из его листьев хороша от чирьев.
Они продолжили в том же духе: он спрашивал, она отвечала, делясь с ним своими пока еще невеликими познаниями.
В какой-то момент он остановился и покачал головой:
— Надо же, сколько всего ты знаешь!
— Это Мать-Земля, ее хвали.
Наконец они достигли Предела — высокой отвесной стены из песчаника, где темнел, словно зияющая пасть, вход в старую шахту. Молодой Кузнец умело чиркнул кресалом, подул на трут — и тот затеплился, разгорелся. Окунув факел в пламя, Молодой Кузнец передал его Набоже.
— Позову тебя, когда мне в следующий раз понадобится разжечь огонь, — сказала она.
Он улыбнулся, поднес свой факел к ее пламени:
— Надеюсь.
В тот момент ей понравилась эта мысль: позвать его в свою хижину, чтобы он зажег хворост. Или еще лучше: сидеть с ним в каком-нибудь укромном месте, глядя в разведенный им огонь.
Молодой Кузнец повел ее по змеящемуся проходу, сворачивая то вправо, то влево. Набожа почти не разбирала пути, не видела в непроницаемой тьме ничего, кроме сияния их факелов, и все же не испытывала ни малейшей тревоги. Рядом с Молодым Кузнецом было легко и спокойно. Набожа подумала об уносимых вверх семенах одуванчика со множеством тончайших крылышек.
Молодой Кузнец осветил факелом широкую полосу стены, вспыхнувшую рыжим, золотым и красным.
— Идем, — сказал он.
Проведя Набожу на несколько шагов дальше, он опустился на колени перед стеной. Набожа встала рядом, и он приподнял факел так, что стал виден незатейливый рисунок, процарапанный в песчанике.
— Помнишь? — спросил Молодой Кузнец.
Картинка изображала трех человечков внутри круга.
Набожа покачала головой:
— Нет.
— Мы приходили сюда в один из праздников урожая. Тебе было, наверное, лет пять.
— Правда?
— Несколько мальчишек улизнули с праздника в шахту. А из девчонок за нами увязались только ты и Рыжава.
Что-то вспыхнуло в памяти: мальчишки, ухающие в темном туннеле; она среди их ватаги, с колотящимся сердцем, счастливая, бежит на свет факелов.
— Вспомнила! — воскликнула она, наполняясь весельем и блаженством того дня.
— И мы это нарисовали, — сказал он.
Она вновь посмотрела на рисунок: бледные рыжеватые черточки, процарапанные в песчанике. Чем — острым камнем? Ножом, зажатым в кулаке? Может быть, может быть. Еще вспышка: она, пятилетняя, сидит на корточках в этом самом месте. Набожа вспомнила первые тонкие линии, потом поверх них — другие, более глубокие.
— Ты нарисовала человечков, — сказал Молодой Кузнец. — Всех трех.
— А ты нарисовал круг.
— Круглую хижину.
И она вспомнила мальчика, что сидел рядом с ней, завершая картинку, и смутное ощущение радости и безопасности.
— Странно вспоминать давно забытое, — сказала она. — Странно видеть наше прошлое.
Юноша провел пальцем по кругу, повторяя его очертания. Взглянул на нее, она на него.
— Может быть, это не прошлое, — произнес он, и Набожа подумала, что он может поцеловать ее, что она приоткроет рот навстречу его губам.
Она ожидала прикосновения, желала его — поцелуя, руки, скользящей по спине, обнимающей за талию, — но этого не случилось.
Молодой Кузнец убрал пальцы с песчаника и встал. Она пожалела, что не ответила, не сказала: «Тогда это наше будущее?» Он ведь наверняка надеялся услышать эти слова.
По дороге назад, на краю прогалины, Набожа замедлила шаг и положила ладонь на его руку.
— Та картинка, — сказала она. — Я хочу еще раз на нее посмотреть.
Она оставила его, не взглянув ему в лицо, и пошла дальше по прогалине. В следующий раз она не будет такой скаредной. Он подарил ей амулет, окликал ее из кузни, привел в старую шахту и чуть ли не напрямик сказал, что старый рисунок предсказывал семью, которую они когда-нибудь создадут. А Набожа была отвратительно скупа.
Она вернулась к действительности как раз в тот момент, когда мотыга Арка обрушилась на очередной ком.
— Пойдем к Пределу? — предложил он. Голос его звучал почти равнодушно, словно эта мысль случайно пришла ему в голову.
