Они выходят в свежий вечерний воздух, а отец остается у двери; потом он делает шаг в сторону исчезающих в темноте людей, отступает и снова подается за ними, раздираемый порывом к действию и страхом. В конце концов он следует за римлянами на прогалину, а матушка прижимает ко лбу тыльную сторону запястья, заклиная Покровителя.
Я сижу у очага, сложа руки, и молча считаю до ста, потом еще раз. Когда отец наконец возвращается, вид у него поникший, как у тронутого морозом цветка.
— Ты ходил за римлянами? — спрашивает матушка.
— Оставь меня, — отвечает он.
— Но, Кузнец…
— Хватит! — бросает он с резкостью, к которой прибегает редко, и никогда — по отношению к матушке.
В неловком молчании она собирает кружки, выплескивая остатки пива в огонь, и я решаюсь рискнуть.
— Такие смуглые, — замечаю я, — такие коротышки, все как один. Ты думаешь, он правду сказал насчет закалки железа? — спрашиваю я, хотя собственными глазами видела, как меч согнулся под весом римлянина.
— Хромуша, не сейчас, — говорит отец.
В хижину входит Лис, глаза его оживленно сверкают.
— Ты… — Он указывает на меня — Эй, ты.
Я подхожу ближе к очагу. Лис усаживается на скамью напротив меня, раздвинув ноги и уперев локти в колени. Наклоняется вперед.
— Будешь мне предсказывать, — говорит он.
Я не отвечаю.
— Ты предскажешь исход восстания.
— Я не могу… это так не работает. — По затылку у меня катится пот.
— Тогда расскажи мне, как это работает?
— Не знаю. Я вижу вещи. Они просто приходят.
— Ты будешь предсказывать для меня.
Я мотаю головой вправо, влево: не могу.
Он подходит ближе, наклоняется и шипит так, что на меня летят брызги:
— Провидица или порченая?
Я не могу не повиноваться друиду. Я знаю об этом и все же вновь мотаю головой: вправо, влево. Я не в силах наколдовать видение о восстании, которое он замышляет.
Пальцы Лиса складываются в тугой кулак — и я ожидаю удара. Но он выхватывает из столешницы отцовский кинжал и прижимает лезвие мне к шее.
У меня вырывается вопль, я отшатываюсь Лис швыряет кинжал на пол.
Это предупреждение: я — порченая, и только порченая, если не в состоянии предсказывать по его велению.
Шесть дней спустя я без сна лежу на тюфяке, уставясь на ветхую занавеску между постелью и очагом. Сквозь нее видно, как пляшут языки пламени, и я различаю тени родителей, сидящих на скамье перед огнем. Отец прочищает горло, что не в его привычке, и я настораживаюсь.
— Торговец железом опять не пришел, — говорит он.
Торговец железом, который обычно увозит изделия отца в Городище, не появляется уже в течение трех лун. И это притом что полки в кузне ломятся от черпаков и котелков, от больших ларей с гвоздями, которые так и не забрали. Притом что от запасов железа, нужного отцу для работы, осталось три жалких бруска. Притом что наша семья укрывает друида, привыкшего к изобилию, а наш господин, забывшись, выцеживает ячмень из похлебки и хватает себе три ломтя хлеба из четырех, отрезанных от ковриги.
— Он придет, — говорит матушка. Трудно сказать, верит ли она в это.
— Зачем ему приходить, если в Городище деньги с неба сыплются? Зачем покидать рынок, кишащий торговцами, которые снабжают Вироконий? — Отец фыркает. — Я опять поговорю с Охотником.
Только Охотник, будучи первым человеком, может ездить в Городище. Это его право, и его устраивает такое положение. Я помню, как неприкаянно бродил отец, вернувшись из хижины Охотника, который в очередной раз отказал ему в разрешении обменивать собственные товары на рынке в Городище.
— Охотник не позволит, — возражает матушка.
— Уж теперь-то он должен понимать, насколько выгодно нам привязать купцов к Черному озеру. — Сквозь занавеску я вижу, как приподнимаются, затем опускаются плечи отца. С новой надеждой в голосе он говорит: — Я попрошу Лиса.
— Кузнец, — отзывается матушка с мольбой в голосе, — это слишком опасно. Римляне…
— Ты думаешь, мы продержимся на семи луковках и горсточке ячменя? — Очевидно, отец, как и я, приподняв крышки, обнаружил, что наши сосуды почти опустели.
Мы в отчаянном положении, это верно, и отчаяние побуждает отца к поиску новых возможностей. Но я также знаю, что он хочет ковать из железа не только заурядные черпаки; он тяготится необходимостью жить там, где не принимают римских порядков и не видят открывшихся путей к процветанию.
Мать разводит руками.
— Ты же слышал: Лис сказал, что рынок полон римских солдат, — шепчет она.
— Он сказал, что это слухи. И если они проматывают там свои деньги, тем лучше для торговли.
— Ты мои чувства знаешь, — холодно говорит она.
Довольно долго они сидят в молчании, кипя яростью.
Наконец отец, рубанув воздух ладонью, произносит:
— Об Арке думаешь, верно? Вечно он у тебя науме.
Я представляю, как из прекрасных глаз матери уходит свет.
— Кузнец… — Ее голос теперь нежен и тих. — Это не так.
— Вечно ты исчезала по вечерам, — продолжает он, — выдумывала какие-то предлоги и возвращалась поздно вечером, и всегда заплаканная, с комьями грязи на башмаках.
