Минул почти год со вторжения римлян, один день сменялся другим, столь же безмятежным, и болотники все реже вглядывались в горизонт, все реже мерещился им грохот копыт. Дни шли, но никто не вспоминал о захватчиках: где они сейчас, не собираются ли нагрянуть на прогалину. Старый Охотник ходил в Городище и вернулся с новостями: там нет ни одного римлянина, и никто не сторожит рынок, не досаждает торговцам. Он сообщил, что лишь иногда в городе появлялась небольшая группа римлян, поднималась к Вождю на обнесенный частоколом холм. Говорили, будто он пил с этими римлянами крепкую виноградную брагу и смеялся, и кивал, и обещал, что к Урожаю его поля будут изобиловать пшеницей. Тогда он отдаст десятину, которую должен императору. Отдаст без протеста, без обмана.
Еще Охотник поведал, как распознать, не бродят ли поблизости римские солдаты. Их след, сказал он, выдают короткие гвоздики с крупными головками, которыми подбиты сандалии. Некоторое время сородичи предавались изучению следов, водя пальцами по отпечаткам ног, но римских среди них не было.
Прямо за костром Набожа и Арк перевернули над общинной ямой большой жертвенный сосуд, сбросив туда оленину и мед — долю Матери-Земли. Арк положил руку на шею Набожи, притянул к себе. Она слышала биение его сердца, чувствовала его губы на своих волосах, обнимающие ее руки. Подняв взор к его встревоженному лицу, услышала:
— Я думал, ты выберешь Молодого Кузнеца.
Весь этот вечер Молодой Кузнец сидел у огня, швыряя в него сосновые шишки, и чем больше пьянел, тем чаще промахивался.
— Я не забуду, — продолжил Арк, — что ты предпочла меня тому достатку, который он мог бы предложить тебе.
— А я не забуду, что ты приносил мне бельча-тину и раков, — ответила она.
Он поцеловал ее в губы, раскрывшиеся навстречу теплу его губ. Через некоторое время послышался барабанный бой, и вступил голос Песельника, выводящий древние слова:
Арк не двинулся с места, не стал подталкивать ее в сторону прогалины, к призывному бубну Песельника.
— Трусишь?
Набожа знала, что ее ждет: для нее не было секретов в семейной жизни, ибо в хижинах перегородками между спальными нишами служили шерстяные занавеси, да и те были не всегда.
— Нет, — сказала она, касаясь руки Арка, которая иногда скользила по высокой траве, окаймлявшей тропинку, по ее плечам, по телу. Она рассмеялась:
— Но я буду брыкаться и колотить тебя кулаками посильнее иного мужа.
Они вернулись к костру, и Набожа, как и полагалось по традиции, невинно расхаживала среди селян, пьющих мед и прихлопывающих в такт бубну Песельника. Наконец Арк подхватил ее на руки, поднял на плечо и трижды обнес посолонь вокруг костра, а затем направился к хижине, которая стала теперь и его домом. Сородичи поддразнивали молодых и подбадривали криками, а Набожа вопила, колотила его кулаками и яростно брыкалась.
Арк уложил ее на тюфяк — их тюфяк. Теперь занавеска из кое-как сшитых вытертых шкур и обрывков холста отделяла их нишу от той, что Набожа всю жизнь делила с матерью. Он расстегнул застежки на ее плечах, плетеный пояс на талии. Она не шевельнулась, когда он стал раздевать ее, стаскивать ткань с лопаток и талии, и не приподняла бедра, так что он неловко дернул платье сзади.
Набожа не призналась ему, что за минуту до того, как Арк заключил ее в объятия, она столкнулась локтями с Молодым Кузнецом. Он обернулся, нестойко держась на ногах.
— Рисунок… — пробормотал он. — Рисунок предсказывает, как все сложится.
Но сейчас она широко улыбнулась Арку — это далось ей с усилием, — и он прильнул губами к ее шее.
Молодой Кузнец говорил с такой уверенностью.
Набожа ощущала около уха горячее, влажное дыхание Арка, его руку, скользнувшую по плечу к груди.
Рисунок стоял перед ее глазами — такой, каким она видела его тогда, с Молодым Кузнецом: залитый янтарным, золотым и красным светом камень; бледные рыжеватые линии.
Рука Арка спускалась все ниже. Она раздвинула ноги и попыталась вызвать страстное желание, которое так легко приходило к ней в лесу. Он вошел в нее, и она скрипнула зубами от боли.
Болезненным был только тот первый раз, и вскоре они с Арком сделались настолько искусны, стали так близки, что не было ничего естественнее, чем лежать обнаженными в залитом солнцем укромном местечке, хохоча нал своей былой неуклюжестью.
— Ты в первый раз до смерти боялась. — сказал он.
— Неправда.
— Боялась, боялась. Руки-ноги отнялись от страха.
Набожа приподняла голову с его теплой груди:
— Ты увидел меня голую, и через секунду все было кончено — лежал на спине и с убитым видом таращился в потолок.
Он перекатился на бок, потерся носом о ее шею, скользнул рукой по груди. Ее губы раскрылись, прильнули к его губам, спина выгнулась, когда его ладонь двинулась ниже — с груди на живот, с живота в межножье.
