И вспомнился день, проведённый с Ксюшей, такой же плюшевый, улыбчивый, розовый, как свинка Пеппа в её руках. И вспомнилась – уже с другим чувством – моя каторга в Ялте, которую час назад под угрозой увольнения требовал продолжить управляющий, но я не мог. Не мог вообще ничего, усевшийся на краешек раскладного диванчика, взявший за плечо старика и почувствовавший его боль, его терзание и более всего его желание прекратить всё это как можно скорее.
На виске Фомича я увидел рассечение, кровь. Тронул рукой. Старик поморщился – он ещё чувствовал тело.
– Откуда это? – спросил я и, конечно, не получил ответа.
Старик упал? Его «упали»? Когда и как это произошло? Я приблизился к губам старика, чтобы услышать. На них засохла кроваво-гнойная корка. Старик что-то шептал. Я разобрал:
– Не надо врача.
– Нужен священник, – неожиданно сказал я.
Старик посмотрел испуганно. Глаза его закатились, белки – уже не белки, а желтки, в грязноватой плёнке, все в красных сосудах; и кожа прозрачная, как стекло, лицо хрупкое – страшно дотронуться.
– Нет.
Старик вдруг попытался привстать, дёрнулся телом. Растратил последний запас сил. Тот, что берёг для прощания. Рука его потянулась к медальону, затеребила ворот рубашки. Я помог: расстегнул пуговицы, оголил грудь. Увидел серебряный медальон. Такой же сверкающий, чистый, как и в первый раз. Не почерневший. И опять вспомнил Ксюшу, серебряный крестик у неё на груди. Тот, с которым её крестили в Покровском соборе. Сам я нательного креста не носил, не был набожным человеком. Но сейчас, когда старик отходил, показалось правильным, если бы крест появился у него на груди. Я не видел в квартире каких-либо религиозных символов, не знал даже, был ли Фомич крещён, но в этом тесном, затхлом пространстве, где сплелись разочарования и ожидания, должен был появиться тот, кто исповедовал бы старика, – это я знал наверняка.
У меня не было знакомых батюшек, и сначала я решил искать их по интернету, но после вспомнил о Валике Проскурине: он, кажется, ходил в церковь.
– О, друже, рад слышать! – голос его звенел от бодрости.
– Здоров, здоров. Мне нужен священник, – я решил ничего не говорить о старике, – исповедовать.
– Насколько срочно?
– Очень срочно.
– Ох, так, дай подумать, – Валик замолчал. – А, слушай, конечно! Отец Василий! Точно! Сейчас брошу эсэмэс с его номером.
– Спасибо, друг.
– Не за что! Удачи!
Телефон пикнул. Валик прислал номер. Но я набрал сначала не его, а всё-таки «скорую». И уже после позвонил отцу Василию. Он говорил раскатисто, с украинским акцентом.
«Скорая» приехала быстро. Так быстро, что я, наслышанный о крошечных зарплатах, нехватке машин, забастовках водителей, удивился. Бледный, худой, казалось, недоедающий врач, не разуваясь, прошёл в комнату. На длинном, с горбинкой носу его сидели чуть затемнённые очки, правая дужка в нескольких местах была перемотана скотчем. Периодически он притрагивался к ней. Говорил мало и при этом смотрел куда-то в сторону. Я объяснил ситуацию. За то короткое время, что ехала «скорая», Фомичу стало ещё хуже: он хрипел, задыхался, пытался найти удобное положение, но сил двигаться не хватало. Выслушав, врач поднялся с подставленного к диванчику стула, чуть отошёл.
– Вы для чего меня вызвали?
Я растерялся:
– Помочь.
– Извините, – бескровные губы врача шевелились как бы отделённые от остального лица, – но тут не поможешь. Ваш родственник умирает.
Я и сам, содрогаясь, понимал это, но слышать подобное от другого человека, тем более специалиста, было невмоготу. Сердце кольнуло, я потёр грудь, подумал о валидоле.
– Что у него на виске?
– Я не знаю. Сам только приехал, – я поперхнулся. – Всё из-за этого?
– Не думаю. Ушиб несильный. Мог спровоцировать, конечно, но дело не в этом. Просто… время пришло.
– И, – слова застряли в глотке, налитые, неживые, – что… вот так оставить?
– А что вы предлагаете?
– Помочь.
– Это я уже слышал. – Впервые я увидел на лице врача эмоцию – недовольство. – Но тут я не помощник.
– Может, сделать какой-то укол?
– Какой-то? – он опустил голову и посмотрел поверх очков.
– Нет-нет. Не в смысле, чтобы быстрее. – Фраза явно была лишней. – Я просто хочу… чтобы ему было легче.
– Легче ему будет, если он уснёт. И отойдёт. Во сне.
Господи, я тоже хотел этого!
– Но могу всё же сделать укол, ладно. Стандарт в таких случаях, – он раскрыл чемоданчик с красно-белым крестом.
Врач оказался прав. Когда игла вошла в вену, мы едва отыскали её на стеклянном теле, лекарство не пошло внутрь – собралось под кожей набухшим шариком.
– Послушайте, – врач повернулся ко мне, – не мучайте вашего деда. И пощадите других. Машин не хватает. В это время, когда вы требуете от меня невозможного, там, – он неопределённо махнул рукой, – ещё можно спасти людей.
– Простите…
– Вы меня тоже простите, но здесь я ничего не могу сделать.
