— Учредить надо университет на манер Лейденского, дав ему те же, что и за́ морем, вольности.
— Это вряд ли возможно, да и Сенат не допустит.
— Без сего нельзя университету быть...
— Ну, а много ль профессоров у тебя для философского факультета?
— Шестеро.
— И троих хватит. А какие наметил классы?
— Философии, оратории, поэзии, истории, древностей и критики.
— А геральдика, друг мой, где же? Геральдику позабыл...
Стучали ножи. Раскатывались по паркету лакеи. Чихал, забив ноздрю табаком, Сумароков, и болтали гости, разогретые ледяным вином.
— В Вене после супу едят дыни, — раздавалось за столом. — Вот вам и новая ягода...
— Были ли вы в кунсткамере?
— Ах, мне там ничуть не понравилось!
— Много ли душек изволили продать в этом году?..
Седой горбун, нетерпеливо пожимая плечами, сказал хозяину:
— Не пойму, почему они не ссорятся?
Шувалов усмехнулся и, постучав ножом о тарелку, произнес:
— Сейчас наши славные сочинители стихи прочитают.
— Нет, увольте! — заявил Сумароков. — Я при Ломоносове читать не стану.
— А ты, Михайла Васильевич?
— Ежели, ваше превосходительство, того хотите — могу.
Он привстал и, отдав свечному блеску гладкое, широкоскулое лицо, начал о «возлюбленной тишине» сильным, звучным голосом.
Мешал разговор. Слушали плохо, дожидались ссоры.
Все шло хорошо, пока он не произнес строки: «В градском кругу и наеди́не».
— Наедине́! — крикнул Сумароков и хватил по столу ладонью. — Сила не тут! Ударение неверно!
— Да, ударение, коим ты со стола наклейку отшиб, вернее, — заметил Шувалов.
А Ломоносов сел, шумно отодвинув стул.
— Господин Сумароков, — сказал он с презрением, — сочиняет любовные песенки и тем только и счастлив.
Соперник не унялся:
— У него еще в другом месте сказано: «быстро́».
— Господин бригадир не в полном разуме. Бы́стро или быстро́, однако это не о́стро и не остро́.
Сумароков вскочил.
— Это он часто с ума сходит, что всему городу известно. Кроме холмогорского наречия, ничего не знает.
— Не верьте ему, ваше превосходительство! Он всегда вас обманывает.
Теперь они уже оба стояли, красные, со сжатыми кулаками, разделенные только столом.
Горбатый вельможа трясся от смеха. Не жалели о, своем приезде и прочие гости.
Хозяин, притаившись за спинкой кресла, шептал Сумарокову:
— Не уступай!..
Ломоносов заметил.
— Вот как?! — прошипел он, подступая к Шувалову. — Все, все понятно!.. Тешить тех, кто сводит нас, как петухов, не стану!.. Ваше превосходительство, имея случай служить отечеству помощию в науках, можете лучшие дела производить!.. Вы довольно знаете, что я не люблю Сумарокова, и скажи вы мне: «Помирись с ним!» — я бы того не сделал. А теперь — глядите!.. Александр Петрович! Бог не дал мне жестокого сердца, как иным людям знатным. Зла тебе не желаю. Мстить за обиды не думаю...
И, потрясши засыпанную табаком руку, выбежал вон.
— Господин Теплов всею Академией поворачивать хочет? — говорит Ломоносов. — Мало ему того, что Делиля из России выгнал, профессора Вейтбрехта отставкой уморил?..
Конференция обсуждает новый регламент.
Заседают по чину: Теплов — «под Шумахером, в первом месте», далее — Тауберт, Миллер, Штелин, Ломоносов. Тредьяковский ведет протокол. Высокие окна расчерчены переплетом, как в каземате, и зеленое поле стола нагрето солнцем и расчерчено в клетку на косо сдвинутый ряд.
— «...Канцелярия, — читает Теплов, — есть департамент, в котором члены, разумея должность всех чинов в Академии, могли бы в небытность президента и сами всем корпусом управлять...»
— С прочитанным пунктом я не согласен! — кричит Ломоносов.
— Вам желательно отнять власть президентскую?
— Желаю, чтобы общим согласием всегда все производилось. Мы все смертны. Да и президент не господь бог.
Все смотрят на Шумахера, но он молчит, дряхлый, пепельно-серый, с дрожащими веками.
Голова Тауберта повернута к Ломоносову.
— О его сиятельстве можно было б почтительней! — И подражая советнику: — Nicht so hoh!..
— Чужие повадки перенимать изволите? И так известно, что вы советника Шумахера дочери и дел и чуть не Академии наследник.
— Каковы выражения! — восклицает Миллер.
А Штелин машет руками на обоих:
— Полно вам! Не препятствуйте господину Теплову читать!
— «...В канцелярии должно иметь секретаря, актуариуса, комиссара, регистратора, купчину и лекаря с подлекарем...»
— Чиновно поступать хотят, — язвит Ломоносов. — Диво, что в Академии музыки нет... Да советник Шумахер танцевать не умеет.
Ледяные глаза округляются. Советник произносит чуть сльшно:
— У вас хороший ум, и вы бы высоко стояли по своей науке, когда бы притом оставались вежливы.
— Господин Ломоносов лишь то жалует, что сам сочинить изволит, — говорит Теплов.
— Нет, увольте! У меня и без того довольно дела.
— Чем же вы так отягощены? — спрашивает Миллер.
— Новую теорию о цветах сочиняю и письмо о ходе Северным океаном в Индию.
— Уж не думаете ли вы достигнуть полюса?
— Именно.
