И все же использовать Событие 1242 года не удалось. Его не ждали так рано — ведь минуло всего семьдесят четыре года. А Николя де Куланж слишком буквально выполнил волю отца. Он женился сорока семи лет от роду и умер через два месяца после рождения дочери Мари.
Тайна Девяти мудрецов могла сгинуть в могиле. Чтобы не допустить этого, Николя перед смертью открылся жене. Он положил ей на колени книгу, которой та раньше никогда не видела, — сшитые листы пергамента между двух дощечек, обтянутых черной кожей. На книге висел замок. Сняв с шеи ключ, Николя отдал его жене. Он взял с нее клятву, что она, во-первых, передаст ключ и книгу дочери. А во-вторых, сама никогда не откроет этот замок.
Неизвестно, как вдова де Куланж выполнила вторую часть клятвы. Но когда Мари исполнилось десять, мать вручила ей отцово наследство.
Юный Шарль д'Арбиньяк как никто понимал прабабку. Ей ничего не объяснили. Как и он теперь, она тоже осталась наедине с семейной хроникой. Но в записях ее деда Филиппа де Куланжа было столько страсти, что Мари поверила им безоговорочно. И наверно, сумела бы наконец оправдать надежды де Монсея. Но в 1242 году ей было всего пятнадцать лет. Все, что она смогла сделать, — это заново записать хронику, прилежно выученную наизусть. И замуж за д'Арбиньяка она вышла в двадцать девять лет. И сыну своему Жильберу хорошенько растолковала смысл События.
Как жаль, что дед Жильбер умер так рано! Шарль его даже не помнил. Дед бы все ему рассказал. Преданный сыном, он нашел бы поддержку у внука… Увы, отец Шарля не поверил ни одному слову Жильбера. Правда, семейную хронику он счел забавным чтивом и держал у себя в спальне — до тех пор, пока ее не увидел Шарль.
Мальчику строго-настрого запретили трогать книгу и задавать о ней вопросы. Ее спрятали в библиотеке. С тем же успехом можно было спрятать подранка от кровяной гончей! Шарль навсегда заболел Тайной, к которой едва прикоснулся. Очень скоро он отыскал книгу и читал ее, когда родители уезжали из дому. Снова и снова он восхищался гением Монсея и переживал разочарование вместе с несчастными Куланжами… Вот и сейчас он не заметил, как пролетело время. Верный Дориан заглянул в комнату:
— Господь с вами, месье Шарль! Вы все читаете? Вот-вот позвонят к обеду. Бегите скорей, ставьте на место эту проклятущую книгу.
— Иду, иду, — раздраженно отозвался мальчик. Проводив нетерпеливым взглядом слугу, он снова склонился над книгой.
— Пора прощаться, — шепнул он. Потом открыл первую страницу, где рукой Мари д'Арбиньяк было написано: "Я, Филипп де Монсей…"
— Я не подведу вас, сударь, — твердо сказал мальчик. — Можете быть уверены: моим потомкам не придется кусать себе локти.
Снова 26 апреля, среда
— С каждым днем возрастают темпы роста производительности труда ленинградских рабочих. Коллектив машиностроительного завода досрочно выполнил план первого квартала. А красильщицы и мотальщицы фабрики имени Желябова в который раз приняли на себя повышенные индивидуальные обязательства. И всюду пример рабочим коллективам подают коммунисты…
Влад вяло водил курсором по схеме, сверяясь с разложенными на столе образцами. Радиоточка бубнила о трудовых победах прямо над головой. Эта психотерапия внушала чувство стыда: вот видишь, и хлеборобы, и сталевары, и монтажники… Что говорить, даже красильщицы и мотальщицы не жалеют сил, вкалывая на благо страны. И только некоторые несознательные инженеры который час не могут найти ошибку в собственной схеме.
Чертеж генератора Тетеркина вернула ему со словами:
— Будем считать, Владлен Андреевич, что вы мне этого не показывали.
При этом она не преминула исключить его из списка на премиальные. Вот сволочь! Но даже на этой мысли сосредоточиться Влад не мог. Он смотрел на стриженый затылок Людочки и думал об Ульяне.
Надо же, как человека может изуродовать одежда! В его квартире, между постелью и ванной, в его черной рубашке Ульяна была красива. Тоненькая и гибкая, как девочка, с растрепанными русыми волосами.
И с лицом что-то случилось. Оно стало живым, словно внутри зажгли лампочку. Блестели из-под ресниц глаза. Щеки то розовели, то бледнели, и тогда на веки ложилась голубая тень.
В тот первый вечер он на руках отнес ее в спальню. Бабочка уже выпорхнула из кокона. Убогие шмотки остались в гостиной на ковре. Нагая, горячая, она прятала лицо у него на плече. И вдруг на кровати вся сжалась, дернула на себя одеяло.
Влад протянул к ней руки. Пробормотал какую-то пошлость, дескать, ты замерзла, родная, дай, я тебя согрею… А она вдруг оттолкнула его и прошипела с нешуточной злобой:
— Прекрати.
Влад обиделся. Что он, насильник что ли? Была бы честь предложена. Но пока он делал каменное лицо, Ульяна вдруг расплакалась, резко вскидывая плечи. Она свернулась эмбрионом и зарылась лицом в покрывало. На спине беззащитно выпятилась хребтинка.
Влад пошатнулся от нахлынувшей нежности. Он упал рядом и сгреб ее в охапку, не обращая внимания на слабые пинки в бок. Он ласково, но настойчиво развернул ее к себе. Он ловил сквозь всхлипы сбивчивые слова:
— Пусти! Ты просто из жалости… Я так не хочу…
