Черная кровь лилась, как вино, наливаемое щедрым трактирщиком за полновесное золото, мешалась с красной кровью, проедала в снегу огромные проплешины. И вот солдат осталось лишь пятеро, а сумасшедшая карусель боя сместилась, оставив за собой лишь трупы, грязный истоптанный снег да переломанные кусты. Уставшие руки сжимали не мечи, но куцые огрызки, иззубренные о кости. А на ландскнехтов взирали едва ли не с полтора десятка пар глаз, переполненных ненавистью…
Один к трем, не шибко радостное соотношение.
Швальбе с душой плюнул на труп оборотня, которому только что проломил лоб рукоятью палаша, рубить голову было уже нечем, да и некогда. Юркий и быстрый сержант высунулся как из ниоткуда, ткнул в глаз убитому длинный стилет, прошептал пару странных слов, и нечистого покойника дико скрутило в судороге, выжимающей из тела проклятую душу.
— Доброе дело, — повторил Швальбе срывающимся голосом. Мирослав кивнул, на разговор его сбившегося дыхания уже не оставалось. Сержант достал из-за пазухи четвертый пистолет, приберегаемый на самый крайний случай. Гунтер недобро осклабился.
— Играй, музыка! — снова заорал капитан. — Тройная ставка и доля убитых поровну! Кто доживет до утра, уйдет на покой богачом!
Ландскнехты ответили нестройным, но бравым ревом, и люди вновь схлестнулись с нелюдьми.
А затем все закончилось.
Снежинки тихо падали, кружась в неспешном хороводе. То ли шел редкий снег, то ли поднявшийся ветерок сдувал их с вершин деревьев… Белоснежные пушинки опускались на землю, прикрывали невесомой периной слежавшуюся прошлогоднюю листву с выступающими корнями. Оседали на оскаленной пасти и остекленевших глазах, на темно-красных лужах, в изобилии покрывающих мерзлую землю. Мягко укутывали снежным саваном смертельно раненого сержанта, привалившегося к дубу, рядом с оборотнем, которого Мирослав убил из последнего заряженного пистолета.
— Вот значит как… — задумчиво протянула Охотница, перебирая густую поросль на груди сержанта. — Безумный Иржи сумел поссориться и с Церковью. Так, цепной пес?
— Я не пес!
— Не возмущайся! — улыбнулась Охотница и прижалась сильнее. — Извини. Ты не пес. Ты волкодав. Вы просто работаете вместе с доминиканцами, «псами господними». Не удивляйся. Хоть ты очень смешно это делаешь. То, что я живу в Лесу, совсем не значит, что пропала для мира. У меня свои пути для того, чтобы узнавать новости, сплетни и слухи. Птицы и вольный ветер не знают границ.
Мирослав поразмыслил над сказанным. Привычка подруги изъясняться очень короткими, словно рублеными, фразами сбивала с толку. Солдатская манера речи не вязалась с нежным голосом.
— Ты же Охотница, — осторожно заметил он. — Какое тебе дело до смертных?
— Я не нарушаю привычный бег жизни. Разве что иногда, как с тобой. Мы — не вы. Мы — Изначальные! И не фыркай, как жеребец, прямо в ухо! Не с крестьянской девкой в одной постели лежишь!
«С богиней — впервые», — хотел было сказать Мирослав, но поймал слова буквально на языке. Никакой женщине не будет приятно услышать о предшественницах. А богине — тем более.
— Не стоит звать меня псом, — примирительно предложил он. — Считай, что личное неприятие слова. Это все от зависти к твоим великолепным Хортам.
— Я так и поняла! — серебряным колокольчиком рассыпался смех. — Слушай, а расскажи, отчего на Иржи взъелись даже вы? Отцы Церкви признали его несуществующим и легендарным, а вы — орденские — продолжаете искать. Будто у него в кармане… этот, который вы раньше все искали по самым дальним углам…
Она задумалась, смешно сдув черную прядь, скользнувшую на щеку.
— Грааль, вот что искали! — вспомнила и обрадовалась, словно девчонка, получившая в подарок шелковую ленту.
— Он нас допек, — коротко ответил сержант.
— Расскажешь? И не говори, что долго. Время течет с той скоростью, какую хотим мы. Так расскажешь?
— Расскажу. Тут нет тайн. Хотя и очень много грязи, перемешанной с кровью…
Кто-то говорил, что Иржи продал душу Дьяволу. Кто-то возражал, что, мол, неправда — нельзя продать что-то самому себе. Никто теперь и не скажет, как было на самом деле… Слишком много лет прошло с того времени. Все свидетели, их дети и дети детей давно сошли в могилу…
Впрочем, нет, не все…
Рыцарь Йомберг, герой крестового похода, не обрел упокоения в семейной усыпальнице. Он превратился в серый невесомый пепел, когда посреди его собственной свадьбы в церковь влетела дивная молния, похожая на огромный огненный клубок. Никто и понять ничего не успел, как полыхнула испепеляющая вспышка, разом умертвив всех в часовне. Лишь служка уцелел, за алтарь вовремя свалившийся. Он и рассказал, как соткался из воздуха человек посреди пепелища. Черный человек без лица, только бездонный провал под капюшоном. Служка, крестясь и захлебываясь ужасом, рассказал, как хохотал тот человек и как спорил с молчащим распятием. Как доказывал что-то, размахивая руками с нечеловечески длинными и острыми ногтями. И как назвал свое имя, когда посылал хулу Всевышнему.
Имя то было — Шварцвольф. Георг фон Шварцвольф.
