Ганна прислушивалась не дыша. Она все еще надеялась, но понимала с ужасом, что слишком тихо ведет себя Васька для упившегося. Крадется осторожно. Как волколак-оборотень, которым пугала бабка в детстве. Оборотень и есть. Обличье человеческое днем, ночью – волк, сильное, жадное и беспощадное животное.
Половицы заскрипели совсем рядом. Или не половицы? Странный звук. Вроде скрип, вроде плач? Что-то было не так, как обычно. Ганна услышала, что муж тяжело дышит перед дверью, словно не решаясь войти. Не было никогда такого… И этот тоненький, как будто кошачий писк… Там, в потаенном темном уголке души, вспыхнула предательская надежда. А ну как ранен? Неужто нарвался, соколик?
Ганна вскочила. Еще когда освобождала кое-как ноги из-под длинной ночной рубахи и быстрым движением накидывала на плечи серый пуховый платок, представила себе стоящего у дверей Ваську с располосованным животом. Увиделось, как уткнулся, гад, головой в косяк, поскуливает тонко и жалобно, поддерживая липкими руками свою вывалившуюся синюю требуху.
Зачиркала никак не хотевшей зажигаться спичкой над фитилем керосиновой лампы, улыбнулась своим кровавым фантазиям. Дай Бог, чтоб было так. Чтоб сдох не от моей руки! Фитиль занялся синим моргающим огоньком, по стенам заплясали тени, будто сотня бесов ворвалась в комнату. Ганна перекрестилась: «Прости, Господи, за мысли грешные, но нету больше мочи моей». Подняла в одной руке «летучую мышь» повыше, в другой зажимая острые портняжные ножницы, «так, на всякий случай», решительно надавила на дверь.
Первое, что увидела, – глаза. Вроде те же, Васькины, но сейчас они больше напоминали оловянные пуговицы: ни тени мысли, ни грамма чувств, серые пустые кружочки. Руки Каплицына, как и мечталось, были в крови, и прижимал он бережно к животу бело-красную простыню. Ганна едва не выронила лампу, растерявшись от того, как быстро и как до крайности точно Господь воплотил в реальность ее жуткую фантазию.
Приоткрыв рот от удивления, переводила взгляд с покачивающегося Васьки на кровавый ком в его руках, из которого доносилось тонкое попискивание. Наконец, как-то совладав с чувствами, мстительно, со всей накопившейся желчью, бросила в ненавистное лицо:
– Все? Доигрался хер на скрипке?
Васька, будто не слыша, плечом отодвинул Ганну от проема, все так же осторожно прижимая пищащий куль руками к животу, зашел и обессиленно плюхнулся на взвизгнувшую возмущенно кровать. Неожиданно его лицо растянулось в странном подобии улыбки, которая, искаженная пляшущим неустойчивым светом, больше походила на волчий оскал. Васька странно хмыкнул, потом, поерзав от переполняющих его чувств, начал похихикивать глупо и от того страшно.
Ганна встала столбом, совершенно не соображая, что ей делать и чего ожидать от этого окровавленного мерзко хихикающего существа, которое утратило этой ночью последние остатки человеческого образа, стало еще более отвратительным. Ей вдруг показалось, что вместо лица Васька выдернул откуда-то из глубин ада одну из дьявольских личин, примерил на себя и сросся с ней, наконец став тем, к чьему образу шел все эти месяцы, – похабным, страшным, жестоким чертом.
Хихикая и корча странные гримасы, Каплицын протянул шевелящийся сверток Ганне:
– Сыночек теперь у нас! Ух, кхи-кхи… Мальчонка… Пока шел – кхи-кхи – надумал… Владлен! В честь Владимира Ленина! Кхи-кхи-кхи! Чо, встала, дура?! Бери, помой там, молока или чо там они жрут? Взяла, быстро, сука!
Ганна и сама не поняла, как пищащий сверток оказался у нее в руках.
Распахнула, глянула и обмерла.
Младенчик, теплый и розовый, протянул ей пухлые в складочках ручонки и сразу же зашелся в плаче, словно жалуясь о собственной невезухе, да так горько, что сердце женщины разом лопнуло, давая волю слезам, застившим глаза, спасительно размывшим страшную картину на отдельные цветовые пятна.
Ганна в порыве нахлынувшей нежности прижала живой комок к сердцу, целовала младенца в глазки, успокаивая его так, как подсказывал древнейший из инстинктов, баюкала, укачивала.
Мальчонка постепенно затих, только ворочал головкой, вытягивая губы в поисках материнской груди.
Ганна, не взглянув даже на черта, отвалившегося на кровати, тихо вышла из комнаты, окончательно понимая, что теперь ничего не имеет значения. Откуда этот мальчик, почему он оказался в ее руках, что стало с его родителями, и как добыл дитя для нее этот припершийся ночной оборотень – все это пусть возникнет потом, тогда, когда накормит, отмоет от крови и убаюкает ее младенчика.
Сына.
–
