Войцех вытянул из-за пазухи помятую фотокарточку и осторожно положил перед Булатом. Стас вперился взглядом в курносое счастливое лицо простушки, одетой в ситцевое набивное платьишко, ласково прижимающей к щеке головку младенца в кружевном чепчике.
– Из какой Москвы? У Призрака? Ты чего, с ума съехал, или как?
– В том и закавыка. Детдомовка она. В Бога верила. Помирая, исповедалась перед нашими, по обычаям христианским. Попов потому что в лесу нетути. Короче говоря, диверсанты они были. Сергей – старший группы. Призрака пару месяцев тому вырезали аккуратно. Он за счет немчуры тут, оказывается, бедокурил. Чтоб на местных страх наводить. Вот у Сергея и была задача на немецких харчах да патронах объединить разрозненные группы партизанские. А тут мы, мать иху! Мы ж думали, гада громим! Дак кто ж знал, батька?!
– Ч-черт! Побежали!
– Куды?
– Туды! – взвился Булат. – Сергея из ямы выволочь надо!
– Не спеши, батька. Тут такое дело… Войцех тяжко вздохнул и повинно опустил голову.
С края ямы тело Сергея выглядело маленьким и почти незаметным. Наросший за ночь иней размыл контуры фигуры, и непонятно было, где заканчиваются раскинутые широко руки покойного, а где начинаются обледенелые обнаженные стараниями людей корни сосен.
Станислав сглотнул горький комок в горле, ему хотелось отвернуться и не смотреть на эти побелевшие от холода почти фиолетовые глаза, бессмысленно и оттого еще более страшно глядящие в ночное небо.
Булат высоко вздернул подбородок, скривил губы, словно делая безмолвный вызов низкому зимнему небу, и нехотя, принуждая себя, прошептал так, чтобы было слышно только ему и, может быть, не успевшей отлететь от своего временного пристанища душе Сергея:
– Прости, брат.
На ухо засипел севший вдруг голос Войцеха.
– Батька, что с Сергеем? Тут похороним? Или как?
– Гроб скажи, чтоб сколотили. Телегу. Повезу сам. На кладбище к нам.
– Станислав Янович! Ты чего?! В Перебродье? Там же немцы, на сто верст вокруг.
– Приказ слышал?
– Есть! Сделаем в лучшем виде! Но…
