Дети грядущей ночи полностью

Станислав Вашкевич, Стась, ныне батька Булат, остался один на один с невидимым для всех личным врагом. Воспоминания прошлого ручьем боли неожиданно просочились сквозь глыбы и нагромождения памяти, размывая пласты более поздних и более серьезных событий. Водоворот забытого, исполняя смертельное фуэте, все быстрее и быстрее завертелся картинками и мгновенно усилился до бурного мутного потока, сдирая мозоли на очерствевшей по войнам душе.

Толстый лед разумного взломался под натиском эмоций, позабытое выстрелило наверх мутным гейзером, и память понеслась в тартарары, оставляя после себя только смятение и хаос, буравя в сознании парящие кровью болезненные борозды, в которых, беспомощно захлебываясь, тонул полуживой младенчик совести.

Батька Булат сгорбился, вмиг став старше на пару десятков лет, тяжело подошел к мерцающей керосиновой лампе. Пытаясь отогнать наваждение физической болью, поднес ладонь к струящемуся из стекла горячему воздуху. Держал ладонь долго, пока не завоняло паленым мясом.

Еще мгновение Стас бессмысленным взглядом смотрел на вздувающийся на ладони лиловый волдырь, и тут же, будто марионетка, из которой вынули железный стержень, резко, кулем свалился на узкое ложе.

Редкие блики синеватого света выхватывали из темноты полубезумное лицо человека, который, заткнув рукавом искривленный в страдании рот, глухо, жутко, почти по-звериному, выл.

Либо охранник ничего не передал следователю Мичуличу, либо у того не было времени на глупости от строптивого арестанта, или по насмешке судьбы, но в этот день Стась каким-то шестым чувством почуял, что судьба его уже решена и развязка будет сегодня.

Что-то такое чувствовалось во взглядах приближенной Рыжему кодлы: смотрели как на обреченного, как на ходивший по недоразумению по земле мертвый кусок мяса. В глазах хищников читалось неукротимое желание наконец-то расправиться с этим отчего-то брыкающимся и царапающимся зайчонком.

Надо было что-то предпринимать. Ясно же, что от заточенной о стену ложки, ловко брошенной прямо в сонную артерию, можно как-то уклониться, но когда их пять или шесть… Да и способов умертвить себе подобного, отработанных веками и поколениями упырей, у этой братии более чем достаточно. Навыков опробованных, надежных. Петля из скрученной простыни, ловкая подножка и куча навалившихся тел, неожиданный удар по поднесенной ко рту ложке с кашей и еще тысяча рецептов, как у хорошей хозяйки на кухне… В камере сидели люди с надиктованной дьяволом фантазией, выдержанные и промаринованные долгими страданиями в душном ограниченном пространстве.

Можно было бы постучать в дверь, только вызов охранника воспримется как сигнал к нападению, это понятно. Стась холодно рассудил, что неплохо было б ввести разлад и сумбур в ряды противника. Только так можно выиграть какую-то каплю времени. А там будь, что будет. Смерть одна, пусть она будет яркой.

Уже принятое решение набухало гноем гнева. Стась почти физически ощущал боль у сердца, ту, что вспухла огромным фиолетовым нарывом. Боль пульсировала, обдавая то жаром ярости, то холодными волнами ненависти. Терзания неопределенности были хуже близкой гибели.

Стась встал с нар и подчеркнуто нерешительно направился в сторону полога, отделяющего логово Рыжего от остального мира. Дорогу тут же перекрыли две массивных фигуры мокрушников Фимы и Еремы, которым, по слухам, убить что человека, что курицу, было без разницы.

– Чего тебе? – набычился гориллоподобный Фима, слегка ошалев от наглости практически трупа.

– К Рыжему. Прощения просить пришел.

– Пшел на… – апатично процедил сквозь гнилые зубы Ерема.

Но тут из-за полога вынырнула рыжая головенка.