В комнате, как обычно, было очень тепло. Виктор постелил на диване, включил приемник и стал крутить ручки настройки, пытаясь среди музыкальных программ наткнуться на новости. Наконец ему удалось сделать это; но диктор перечислил достижения проходчиков метрополитена и металлургов, досрочно выполнивших плановые задания месяца, отметил рекорд некоего сварщика-кораблестроителя Синицына по километражу шва без единого дефекта, перечислил несколько крупных театральных премьер, дал анонс крупной художественной выставки, и после прогноза погоды станция погнала романтический блюз. Виктор выключил приемник и лег спать, так и не почувствовав пульса международного положения.
Сирены взвыли одновременно по всей Бежице, и сквозь их густое кошачье разноголосье проламывался басистый гудок Профинтерна; на этом фоне тщетно пытались до кого-то докричаться короткими частыми возгласами паровозы на станции Орджоникидзеград и заводских дворах. Казалось, вопит о помощи весь город.
Никогда еще Виктор так быстро не одевался. Деньги, документы, мыло, бритву… и все, что есть из пайка, в портфель, в портфель. Туда же все, что есть в аптечном шкафчике… да, соль, соль, как ее мало, а она будет на вес золота… спичек, черт, спичек вообще не покупал! Спичек! Растяпа! Электроприборы и свет — выключены… Прощай, общага.
Как много людей в коридоре. Все спешат с баулами, чемоданами, какими-то сумками… какой-то вокзал, на котором объявили срочную посадку. Из открытой двери радио: «…С собой иметь трехдневный запас питания, теплую одежду…» Лестница дрожит от топота ног. Вахтерша: «Ключи от двенадцатой… от сорок девятой… двадцать четыре…»
Только на улице до Виктора наконец дошло, что
— Маша! Маша-а! Ты где? Ма-аша-а-а!!!
— Мама, я боюсь, что это?
— Не надо, не надо, сейчас все уедем…
— Кафедра сварки, сбор у левой стороны крыльца!
— Ма-ша-а! Девочку не видели? Ма-а-аша-а!!
— Дульчинский где? Дульчинский где, я тебя спрашиваю? Бегом в третий корпус!
— Бомбардировщики НАУ были подняты по боевой, — бубнил кто-то в толпе прямо над самым ухом Виктора, — почему, не успел услышать, объявили тревогу…
— Слышал. Слышал. Первые удары по Москве и Берлину почему-то. Наши тоже запустили в ответ. Может, нас успеют вывезти.
— А рейх? Ноты протеста…
— Какие ноты? Какие, к такой-то матери, теперь ноты?
— Кафедра сварки! Кафедра сварки, здесь сбор!
Ворота корпуса открылись, и оттуда выехал институтский грузовик. «Женщины и дети! Только женщины и дети!» — орал кто-то в жестяной рупор. Выехал еще один грузовик.
«Да, не оправдали вы надежд, товарищ эксперт по самому себе. Не обеспечили. Человечеству теперь понадобятся совсем другие знания и совсем другой опыт, вам по жизни не знакомый. Хрен с вас толку, товарищ эксперт».
— Товарищ Еремин! Товарищ Еремин!
К Виктору протискивался милиционер с плоским прямоугольником ранцевой радиостанции за плечами.
— Сержант Лискин. Мне приказано сопроводить вас и предоставить место в эвакомашинах первой очереди.
— Место за счет кого?
— Ну, — несколько замялся Лискин, — кто-то позже поедет.
— Я не женщина и не ребенок.
— У меня приказ, — металлическим голосом произнес сержант, — военного времени.
— Вы же не будете в сотрудника МГБ стрелять? На радость противнику?
— А… а что делать? — Сержант Лискин был явно не готов к такому повороту.
— Доложить обстановку и действовать по вновь поступившим указаниям.
Сержант отошел, но через полминуты вернулся, протягивая Виктору черную трубку рации.
— Старший лейтенант Хандыко, — раздалось в трубке. — Бывший гражданский эксперт Еремин! По плану военного положения вы переведены в военэксперты с присвоением звания младшего лейтенанта. Приказываю вам немедленно следовать в пешем порядке к станции Орджоникидзеград, там сесть в эшелон с Профинтерна, направляющийся в район Ржаницы. По прибытии к месту назначения эшелона приказываю явиться к капитану МГБ Хростовскому и поступить в его распоряжение. Исполняйте приказ!..
«Младший так младший, — думал Виктор, пробираясь сквозь заполненные людьми улицы к вокзалу. — Звание все равно офицерское, и со снабжением небось получше, а то знаем мы, какое в войну снабжение. Но с другой стороны, и ответственности больше, чем у рядового состава, наверняка жить одной жизнью с солдатами и сержантами, а спать гораздо меньше, потому что за них соображать обязан». Потом до Виктора дошло, что рассуждать, как лично лучше устраиваться по службе в условиях начала мировой ракетно-ядерной войны, довольно бредово, хотя и отвлекает от сознания нарастающего глобального трындеца. Возможно, у людей в таких ситуациях осознание мирового трандеца вообще не наступает, и каждый до последнего втайне надеется, что трындец хоть и глобальный, но не настолько, чтобы коснуться его отдельно взятой шеи.
