…В гостиной стоял полумрак, и отблески пламени камина, разбавленные тройными канделябрами на фортепиано, отбрасывали таинственные причудливые тени. В этом живом трепещущем свете мерцало старое благородное дерево, и в глазах Наташи, казалось, в самой глубине, блуждали какие-то дьявольские огоньки. Ее тонкие пальцы нежно порхали по клавишам, и от этих прикосновений гостиную наполняли волшебные звуки; Виктору показалось, что никогда, ни на каком концерте он не слышал раньше такого прекрасного исполнения. Вокруг него все слилось воедино — и зыбкое пламя камина, и эта загадочная комната, и вытягивающиеся огоньки свечей в строгих серебряных канделябрах, и эти светлячки в глубине выразительных глаз, и отклики фортепианных струн, и еще что-то, что шевельнулось в его душе в такт этим струнам, этим глазам и этому полету пальцев, то неслышно-осторожному, то порывисто-стремительному.
Это был старинный вальс, вальс ми-мажор Шопена; его звуки то накатывались волнами, то переливались журчанием лесного ручья, то шелестели листвой, то отзывались щебетом птиц, и, верно, написать его можно было только в тихом поместье, бродя весной по пробуждающемуся лесу. Наташа вся уходила в музыку, ныряла в нее, как в море, отзывалась на нее каждой жилкой на лице. Какая-то необычная для этого дома непосредственность сквозила в ней, словно она хотела уйти из жестко продиктованной ей реальности в чудесный, недосягаемый мир, зашифрованный в сухощавой тайнописи нот.
— Как красиво… — выдохнул Виктор, когда очередная волна звуков схлынула и затихла.
— Вам понравилось? Я действительно очень давно не играла.
— Вас можно слушать бесконечно…
Виктор вновь и вновь прокручивал этот момент в своем мозгу, как пленку. А с эмоциональной стороны в Наташу можно влюбиться. Но не за пару вечеров. И как-то не верится, чтобы при такой детской искренности… Точнее, не хочется верить.
Так что же теперь, его будут держать здесь, пока у них не сложатся отношения? И если совсем не сложатся, что придумают? Анохин прав: нет образа будущего, нет ближней цели, нет пути действия. Ладно, попробуем сымитировать развитие отношений и посмотрим, что будет.
«Теперь о Гитлере…»
Но о Гитлере Виктор поразмыслить не успел: в комнату постучалась фройляйн Лиза, сияющая, как майское утро, и пригласила на завтрак.
— А вы вообще не против послеобеденных прогулок, тем более что сегодня заморозки? Я вдруг подумал, не застужу ли вас.
Они с Наташей только что вышли из дома; погоду для этого места Германии можно было бы назвать ясной и морозной, хотя это было всего несколько градусов ниже нуля. На освещенных солнцем местах иней уже начал оттаивать. Угольный кисловатый дымок из печей напомнил Виктору о детстве и паровозах на станции. Впрочем, в этой реальности там как раз сейчас паровозы.
— Нисколько. Если вы хотите иметь здоровый сон, то променад после обеда — просто идеальное средство. Я это знаю по себе.
— Наверное, мой умгангсшпрахе показался вам ужасным?
— Скорее, странным. Вы похожи на словарь и туристский разговорник.
«А вот тут я прокололся. Хотя все равно бы заметили».
— Наверное, из-за того, что больше с текстами имел дело. А разговорник бы не помешало не только зазубрить, но и взять с собой. Это мое упущение.
— А вы ведь не любите зубрить?
— Нет. Но что делать, раз приходится?
— Вам легче запоминать то, что поняли, увидели логический смысл. Поэтому и показалось странным, — Наташа широко улыбнулась. — А погода мне нравится: немножко напоминает Россию. Вы, наверное, о ней уже тоскуете?
— Еще нет, некогда было. Я же только третий день здесь. Кстати, как приехал, сразу похолодало.
— Испортится. Завтра обещают моросящий дождь со снегом…
— Вас это расстраивает?
— Да. Мне понравилось с вами гулять. Какое-то другое чувство, естественность. Как будто много лет назад, в Париже, когда еще они не пришли. С вами я возвращаюсь в прошлое. А дом — это снова рейх, который никогда не будет старой Германией.
— Наташа, а вы тоскуете по России?
— Я родилась во Франции, моя Россия — это мои покойные родители… Она жила в них и, наверное, передалась мне по наследству. А вы должны тосковать по России.
— Почему вы так думаете?
— У вас стихи такие. Которые вы мне перед обедом читали.
— Но они же не о России.
— В них Россия. А значит, и в вас.
— Большое спасибо, Наташа. Никогда не ожидал, что мое скромное любительское бумагомарание способно кого-то так впечатлить… Слушайте, я, наверное, расстроил ими вас?
— Нет. Мне вдруг стало почему-то светло и хорошо. Словно я очень долго решала какую-то задачу и не могла, а потом вдруг сам собой ответ пришел в голову, и я обрадовалась.
— А мне стало светло, когда вы вчера играли Шопена. Знаете, у нас на концертах почему-то чаще исполняют вальс ми-минор, а вы выбрали ми-мажор, ля-минор и… как это, забыл…
— Фа-минор. Они более созерцательные, как стихи Тютчева, написанные в Германии. А вальс ми-минор позволяет показать виртуозность игры, наверное, поэтому его и выбирают для концертов.
