Я до сих пор помню один из его рассказов. Получили фронтовики посылку, а к ней была прикреплена записка: «Вручить лучшему бойцу». Вручили лучшему стрелку, открыл он посылку, а в ней еще одна записка лежала, таким же почерком написанная: «Дорогой боец! Хотя я тебя и не знаю, но я с любовью посылаю тебе этот гостинец. Ешь на здоровье». Подпись и обратный адрес.
Прочитал стрелок эту записку, а потом взял карандаш и написал ответ, который послал по обратному адресу: «Дорогая Наталья! Хотя ты меня и не знаешь, зато я тебя хорошо знаю, и гостинец я твой съел с удовольствием. Как поживает наш сынок? Твой муж Григорий».
«Вот это да! Бывает же!» — думал я.
Больше недели гостил в детдоме Давыдов.
Не узнать было нашего Андрея. Ведь подумать только: к обеду не опаздывал, даже на шнурки не наступал — они у него перестали развязываться.
Мы гордились, что у нашего товарища отец фронтовик. Мы гордились всеми фронтовиками.
А когда Давыдов уезжал из городка, старшие девочки испекли ему пирожков на дорогу, мы все провожали его; каждый старался попрощаться с ним за руку, и все просили чаще писать нам с фронта.
Еще неделю тому назад он поразил меня своей бледностью, а уезжал от нас, словно загорел на солнышке.
— Папа, а тебя не убьют?— спросил вдруг Андрей, когда отец усаживался в кабинке грузовой машины.
— Семь пуль вбили, а ни одной не убили. А теперь руки коротки, — ответил Давыдов.
Еще что-то хотел сказать наш Андрей, но губы у него задрожали.
А я-то считал его бесчувственным истуканом! Андрей что-то зашептал отцу. По всему было видно: он боялся расплакаться. Должно быть, теперь он хоть секунду, а посидел бы на отцовских коленях... Но сам Давыдов торопил шофера.
Мы махали платками. А Андрюша застыл на месте. Няня Дуся, вопреки своему обыкновению громко разговаривать, сказала совсем тихо:
— Чует сын кровь отцовскую!
Через два месяца в детдом пришло письмо со штампиком «красноармейское».
Давыдов писал сыну, всему персоналу детдома и нам, его товарищам. Мы поместили это письмо в школьной стенной газете. Я заметил, что Андрей во время каждой переменки подходил к газете.
— И ваши папы найдутся, — сказал он, поймав мой взгляд.
И в самом деле, ведь, может быть, и нас уже разыскивают; может быть, и нам придет счастье в конверте.
С каким благоговением смотрели мы на начальника городской почты! Он ходил в форменной фуражке и в синей шинели с нашивками на рукаве.
Нам казалось, что ему подчиняются не только письмоносцы, но все квадратные и треугольные конверты с добрыми и тяжелыми вестями.
И вот однажды, когда я пришел из школы, няня Дуся посмотрела на меня как-то по-особенному:
— Ну, карандаш, а я для тебя что-то припасла! — И тут же тихонько протянула мне конвертик.
Я загорелся. Кто же это обо мне вспомнил? Так и написано — крупно и разборчиво: «Гене Соколову».
Только я взял письмо в руки, как няня Дуся опять сказала:
— А у меня для тебя еще что-то есть.
Она достала еще один конверт, на котором той же рукой было выведено: «Гене Соколову». Смотрю — вслед за ним и третий конверт в няниных руках.
Тут я не стал больше ждать, разорвал конверт и начал читать первое письмо. Все эти письма были от одного человека: писались они в разное время, а пришли вместе. Хотя в каждом письме было написано почти то же самое, я их перечитывал без конца; хранил под подушкой, брал с собой в школу!
Еще бы! Сразу на мое имя пришло пять писем! И все от Шуры! Она долго разыскивала меня, писала подругам, посылала запросы.
В ответ я написал Шуре все, что мне тогда пришло на ум, а главное, сообщил, что наконец встретился с Олей. И тут же, на листке бумаги, для большей убедительности я обвел Олину руку цветными карандашами — каждый пальчик другим цветом.
Я отослал ответ и с той же минуты стал с нетерпением ждать Ольгу-почтальона. Только и думал: «Сегодня не было письма — будет завтра».
Много прошло дней, пока я получил ответ от Шуры. На этот раз это был большой, красивый треугольник.
Шура передавала поклон всему детскому дому. Олю она просила поцеловать пять раз — по поцелую за каждый годик.
Я сразу же написал ей ответ. Только запечатал конверт и произнес про себя: «Лети, мое письмецо, прямо Шуре в лицо, да смотри не оглянись, никому не попадись», как ко мне подбежал Сережа, очень обеспокоенный:
— Распечатывай конверт! — потребовал он.— Напиши ей, чтобы прислала нам батарейки для карманного фонаря.
Я обещал Сереже написать об этом Шуре в следующем письме.
Мы жили приказами и сводками. Репродуктор доносил до нас далекий шум битвы.
Как ликовали все мы, когда узнали, что советские пули уже перелетают границу Германии!
Теперь воспитательницы все чаще расспрашивали нас о том, что мы помним, где и с кем жили до войны.
С каждым днем на адрес детдома стало приходить все больше и больше писем из освобожденных городов. И в каждом письме — голоса разлученных войной.
Из города Бережаны запрашивали об Анатолии Пономарчуке. У нас жил Анатолий Пономарчук, но он, как оказалось, никогда даже не слыхал о Бережанах и хорошо помнил, что жил на станции Касторная.
