Ах, какой это был мучительный день! Как только не разорвалось мое сердце! Товарищи зажгли костер на вершине одной из здешних гор. Наступила ночь, но яхта не сигнализировала, что заметили нас. А ведь в ней заключалось все наше спасение! Неужели она уплывет! Я больше не колебался. Тьма сгущалась. Судно могло ночью обогнуть остров и уйти. Я бросился в воду и поплыл к нему. Надежда утраивала мои силы. С нечеловеческой силой рассекал я волны. Уже яхта была от меня в каких-нибудь тридцати саженях, когда вдруг она переменила галс. Вот тогда-то я стал отчаянно кричать, и крик этот услышали дети. Я вернулся на берег, обессиленный, сломленный волнением и усталостью. Матросы подобрали меня полумертвым. Эта последняя ночь, проведенная нами на острове, была ужасной. Мы считали себя уже навеки обреченными на одиночество. Но вот наступил рассвет, и мы увидели, что яхта медленно лавирует. Потом вы спустили шлюпку… Мы были спасены! Какое великое счастье! Дети, мои дорогие дети были в этой шлюпке и протягивали ко мне руки!..
Рассказ Гарри Гранта закончился среди поцелуев и ласк, которыми осыпали его Мери и Роберт. И только тут капитан узнал, что своим спасением он обязан тому самому документу, который через неделю после крушения вложил в бутылку и доверил морю.
Но о чем задумался Жак Паганель во время рассказа капитана Гранта?
Почтенный географ в тысячный раз восстанавливал в уме слова документа. Он поочередно припоминал все три толкования, и все три оказались ложными. Как же был обозначен на этих полуизъеденных морской водой листках остров Марии-Терезы?
Паганель не мог больше выдержать. Он схватил за руку Гарри Гранта.
– Капитан, – воскликнул он, – скажите мне, что вы написали в вашем загадочном документе?
Вопрос географа возбудил общий интерес, ибо сейчас предстояло услышать разгадку тайны, которую тщетно пытались разгадать в течение девяти месяцев!
– Точно ли вы помните, капитан, текст документа? – спросил Паганель.
– Конечно, – ответил Гарри Грант. – Дня не проходило, чтобы я не припоминал этих слов: ведь на них зиждились все наши надежды.
– Что же это были за слова, капитан? – спросил Гленарван. – Наше самолюбие задето за живое!
– Я к вашим услугам, – ответил Гарри Грант. – Вы ведь знаете, что, стремясь увеличить наши шансы на спасение, я вложил в бутылку документы, написанные на трех языках. Какой же из трех вас интересует?
– Разве они были не тождественны? – воскликнул Паганель.
– Тождественны, за исключением одного слова.
– Тогда процитируйте нам французский текст, – сказал Гленарван, – он был в наилучшей сохранности, и наши толкования основывались главным образом на нем.
– Хорошо. Вот французский текст, слово в слово: «
– Что?! – воскликнул Паганель.
– «
При слове «Табор» Паганель вскочил с места. И, не будучи в силах сдержать себя, воскликнул:
– Как остров Табор? Да ведь это остров Марии-Терезы!
– Совершенно верно, мистер Паганель, – ответил Гарри Грант. – На английских и немецких картах – Мария-Тереза, а на французских – он значится как остров Табор.
В эту минуту тяжелый кулак опустился на плечо Паганеля, который даже присел от удара. Надо признаться, что удар этот нанесен был майором, впервые вышедшим из рамок приличия.
– Географ! – сказал с глубочайшим презрением Мак-Наббс.
Но Паганель даже и не осознал удара. Что значил этот удар по сравнению с ударом, нанесенным его самолюбию ученого!
