«
Закрыв глаза, он покачал головой. Вздохнул и, запахнувшись плотнее в куртку верблюжьей кожи, задремал. Сегодня он хотел дождаться дока.
– Вставай. Эй! Вставай, Джозеф! – Док говорил громким шепотом.
Это разбудило лучше, чем крик.
Он распахнул глаза.
– Глянь-ка, кого я привел, – сказал док и отодвинулся в сторону.
За его спиной стоял, склонившись в поклоне и прижав руку к сердцу, человек пустыни. Белая ткань скрывала его лицо, и все равно Джозеф вздрогнул.
– Давай, – приглашающее махнул рукой док, – расскажи ему обо всем, что случилось.
Человек в белом бурнусе не шелохнулся.
– Говори, – велел ему Джозеф на своем родном языке.
Тот выпрямился, встретившись с ним взглядом.
– Мой господин, – начал он, – иншаа-ла. Ты жив, хотя должен был быть мертв. А твоя семья и город, в котором ты родился и жил…
Что-то оборвалось в груди. Невольно он прижал руки к сердцу.
– Да, мой господин, – продолжил кочевник, – печальные вести принес я тебе. Твой старший брат разбился вскоре после твоего посвящения, упав с коня на скачках, а у твоей сестры случился выкидыш. Плод ее греха был так ужасен, что ее побили камнями, зарыв по горло в песок. После разум покинул другого твоего брата. Твой отец закрыл двери в свой дом, и больше не было ритуалов в молельной комнате, и никто не лечил больных. Когда луна трижды обновила свой лик, случилось первое убийство. Фархад, торговец верблюдами, прервал игру в нарды, сославшись на головную боль… Больше голова его не беспокоила. Потом убийств уже никто не считал.
Джозеф не верил своим ушам. Все плыло, будто он перегрелся на солнце.
– И тогда люди пошли к дому отца твоего и просили простить их за смерть дочери. Он вышел к ним, отворив вены, и шел по улицам, покуда не истек кровью, и люди ползли следом, слизывая капли вместе с песком. А когда он упал наконец, то проклял всех, испивших его крови.
Кочевник замолчал, и Джозеф увидел вдруг, как тот дрожит, словно щенок, забытый на улице холодною ночью.
– Их смерть была воистину ужасна.
– Мой брат, – прошептал Джозеф, не узнавая собственного голоса. – Он жив еще?
– Да, мой господин. – Кочевник вновь замолчал на три удара сердца. – Его поят и кормят.
Джозеф опустил взгляд.
В его кулаке трепетала, терзаемая резким ночным ветром, сложенная вдвое бумага. Он разжал ладонь, выпустив ее, и та понеслась, шурша по плитам площади. Он перевел взгляд на дока Эвери, внимательно изучавшего его лицо.
– Много больных в городе? – спросил Джозеф.
– Да, мой господин, – ответил кочевник.
– Что скажешь, Эвери? Ты сможешь помочь мне?
– Фраус меретур фраедум[16]… – ответил док тихо.
– Док!
– Я видел этих людей, Джозеф.
Оглянувшись на кочевника, док шепнул одними губами:
– Они лишь думают, будто больны, мальчик.
Док взял его руку, сжал ладонь между ладоней.
– Без тебя мне не справиться.
– Это будет в первый и последний раз, – сказал Джозеф. – Ты слышал?! – крикнул он кочевнику. – Больше никаких ритуалов! Никаких чудесных исцелений в молельной комнате! …никаких Наноносителей.
– Мой господин, вы исцелите город?
– Иншаа-ла гадан[17].
Незадолго до прихода горячего ветра пустыни из-под храмовых сводов на ступени невысокой лестницы вышел, чуть приволакивая ногу, последний Наноноситель. Плечи его гнулись, будто сведенные судорогой, голова неловко сидела на скособоченной шее, сломанный нос и змеистый шрам во всю щеку украшали лицо. Только волосы, того же пшеничного цвета, что у отца и старшего брата, развевались, подхваченные резкими порывами иссушенного, спертого воздуха.
