Наложницы молчали. Чтобы сдержаться, кто-то кусал губы, кто-то зажимал рот руками. На коленях перед оябуном им разрешалась только мурчать и мяукать. Иные звуки из их уст разгневали бы Ахметова. Кошки не разговаривают, и, найдись такая среди «кисочек», оябун сразу вышибет ей мозги.
Или вынет из ножен тати. Тогда одной смертью ночь не кончится.
– Быстро жрать, – приказал Ахметов.
Наложницы бросились в загон. Каждая перелезала через парты, пыталась голыми руками схватить крысу и свернуть ей голову. Мертвая крысья тушка – единственный пропуск на свободу.
Визг отбивавшихся крыс смешался с воплями «кисочек». Крысы грызли гладкую кожу «кисочек», уродовали когтями их ноги и руки. Наложницы пинали крыс, а крысы впивались им в стопы, роняли, накидывались сверху, бегали по их голым грудям и бедрам. И дорожки красных укусов разукрашивали бледные тела.
Две наложницы сцепились на полу. Одна «кисочка» лупила костяшками кулаков по зубам другой. Мертвая туша крысы валялась под их спинами. Тоже вариант – отобрать чужой пропуск на свободу.
В загоне бегало на одну крысу меньше, чем «кисочек». Та наложница, что останется без пропуска, станет «ручной кошечкой» Ахметова. Будет каждую ночь проводить с оябуном до тех пор, пока ему не захочется заменить ее на новую. Либо пока он случайно не свернет ей шею. Варианты – раздавит, задушит, разобьет голову, выбросит в окно, хотя последнее, если произойдет, то вряд ли случайно.
– Значит, днем прибили двоих «синих», ночью – двоих «рылистых», – вдруг сказал Ахметов. – Никто не видел таинственных убийц, и сами они не торопятся похвастаться.
– Могу предположить, господин, что это не резня «синих» и «рылистых» между собой, – сказал Авраам. – Иначе бы их кланы сражались целиком.
– Похоже, кто-то из обиженных ими восьмиклассников или семиклассников подрос, – хмыкнул Ахметов. – Врагов надо либо подчинять, либо истреблять полностью.
Авраам низко поклонился.
– Господин, ваши мудрые слова напомнили мне о новеньком восьмикласснике – о переведенном из другой школы Катаны Сингенине-сан. Он еще учится в одном классе с Ягодкой-сан.
– Ягодка-сан, ко мне! – проорал Ахметов во всю широченную, словно водоотводную трубу, глотку. Авраам стиснул зубы, иначе бы из его собственной глотки вырвалось жалкое: «Папочка!»
Из загона вылезла тоненькая белокурая наложница. На четвереньках Марина подползла к учительскому столу.
– Подойди, – велел оябун «кисочке». Тяжелая волосатая рука поднялась и погладила размазанные на бледном лице наложницы черные усики. «Кисочка» схватила себя за нагие плечи, худые в кровоточащих укусах ноги дрожали.
– Расскажи о твоем однокласснике, – сказал Ахметов, – об этом Сингенине. Расскажи о нем все.
Пухлые потресканные губки Марины приоткрылись и сказали:
– Мяу…
Марина хорошо усвоила: кошки не разговаривают. Оябун посмотрел на Авраама и велел:
– Умой ее.
Авраам вздернул Марину на ноги и задрал ее голову вверх. Дайме поплевал ей на лицо, намозоленные ладони быстро стерли с гладких щек «кисочки» остатки усиков.
Пахло от наложницы кровью и крысами. В голубых глазах застыл стыд от унижения. Закончив, Авраам толкнул Марину к оябуну. Бледными руками наложница коснулась натертых красных щек.
– Говори! – рыкнул оябун. Авраам снова стиснул зубы, чтобы не закричать.
Папочка!
Теперь, стоя позади Марины, Авраам видел, что ее волосы – не сплошь белокурые, не сплошь светло-русые. Если как следует всмотреться, то кое-где видны седые пряди. Белые, как снег, нити говорят всем вокруг о ее постоянном страхе, о ее позоре.
О позоре Авраама никто не ведал. Свои седые волосы он вырывал с корнем.
Марина затараторила:
– Сингенин Андрей-сан всегда очень грязный, неопрятный, его ноги воняют как ушная сера. Его хвостик растрепан, кимоно, хакама – вся форма – измяты так, будто каждое утро он топчет их, прежде чем надеть. – Уголки губ Марины слегка дрогнули. – Но оби на нем совсем не мятый. Нет, гладкий и скользящий, словно зеркало. И красный, но не как кровоточащая рана, а красный, как вишневая заря на глубоком синем небе. Глаза Сингенина-сан тоже синие, тоже глубокие. А иногда острые, словно мечи. Когда они такие, кажется, что его взгляд пронзает твою грудную клетку до самого сердца…
– Мою грудную клетку? – оборвал ее Ахметов. Красные щеки Марины вмиг стали белыми как мел. Как седые пряди в ее волосах.
– Нет, господин, нет, нет, нет, все знают, ваше тело несокрушимо, – жалобно сказала Марина. Поднявшись с кресла, Ахметов приказал Аврааму: «Держи ее».
Дайме схватил наложницу сзади за холодные плечи. Его твердые пальцы глубоко впились в мягкую кожу. Если бы руки Авраама не вцепились в Марину, он все равно за что-нибудь держался бы. Чтобы оябун не увидел, как Авраам трясется.
– Тогда речь о твоем сердце, Ягодка-сан? – Ахметов ткнул волосатым пальцем в грудь наложницы. Марина вскрикнула, руки ее обхватили толстый палец оябуна, давивший в нее.
Ахметов сказал:
– Ягодка-сан, в твою плоть, в твое лоно, в твой маленький ротик могу входить только я. И еще дайме, которым я позволю. Захочу – и выну твое трясущееся сердце. Прошу, запомни, Ягодка-сан.
