Платья дочерей еще не высохли. Стоило им сесть, как они оставляли тени самих себя, тени, похожие на призраки: изгиб турнюра и кости, бедра, засаженные в парчовую клетку, влажные шерстяные чулки. Краска тронула их кожу, и каждая из дочерей теперь была сизой от горла до ляжек, покрыта чернильными полосками и темными мазками. Им было чересчур жарко и чересчур мокро. У каждой из дочерей имелось приданое из бледно-розового шелка с вышитыми бабочками и птичками, но ни на одной ничего из этого не было. Дурной старый кот по кличке Хвать угнездился в сундуке с трусиками, панталонами, комбинациями, мягкими кружевными бюстгальтерами и торжествующе мурлыкал.
– Почему черное-то? – хныкала Корча. – Мы будем хуже, чем были.
– Она хочет, чтоб мы выглядели подобающе, – сказала Горячка. – Нам приходится отстаивать репутацию.
– Это нам
В комнату вошла пятая дочь. Она все еще была юна и красива и была уверена, что все остальное неважно. Ей было всего двадцать, а из имен ей досталось лучшее – Слезка. Она была убеждена, что ее приданое, во всяком случае, найдет применение.
Слезка надела под свое черное платье зеленое из тканого шелка с вышитыми побегами травы и расшитое золотыми сверчками, только теперь они попали в Хадейский дом. Черное платье прежде было из лавандового муслина, расписанного оранжевыми цветами. Теперь на нем были серые цветы, так что все хлопоты с окрашиванием оказались напрасными. Слезка томилась под слоями тканей, но сдаваться не собиралась. Она тронула пальчиком кружевную опушку своих самых зеленых панталон и подумала про свадьбу весной. Подумала про мужчину, которого встретила, того, с высокой прической и пахнущего цветочным одеколоном, того, чьи губы нашептывали ей на ушко тайны.
Он сам был тайной, он со всеми своими книжками, он со своим жилетом.
Пять сестриц выстроились в цепочку, и каждая уперлась ногой в хребет впереди стоявшей и затягивала ей шнуровку корсета.
Что могло сотворить такую женщину, как их мать? Трудно сказать. Наверное, ее зубилом тесали, а тело вырубили из сланца, окружавшего имение. Мать их была лавой, обрамленной в кружева. Ничего с ней нельзя было поделать. Дочери были узницами злобы и пауков. Дом принадлежал матери, и она была в нем законом.
– Никакую репутацию мы не отстаиваем, – пробормотала Ломота. – Это всего лишь мистер Дорнейл.
– Всего лишь? Мистер Дорнейл, это не просто «всего лишь». Восемь лет траура, и мне стукнет сорок семь, – сказала Мука.
– И вместо того чтобы заботиться о собственных детях, ты будешь заботиться о мистере Дорнейле, – проговорила Горячка. – Такой будет твоя обязанность, когда мама умрет. Ты знаешь, что так и будет.
– Она никогда не умрет, – возразила Мука. – Только посмотри на нее. И посмотри на бабушку.
Действительно. Этой бабушке, жившей на чердаке и носившей имя Марии Жозефы, в общем-то не было особого смысла оставаться в живых, но она за жизнь цеплялась, нося на голове серебристо-белое великолепие волос в двенадцать футов[26] длиной. Миниатюрная и хрупкая, она носила ножи у себя за поясом. Порой заплетала волосы в косы и повисала на них, испытывая свою смелость, и, когда делала это, злобно улыбалась.
Бабушка носила шесть золотых обручальных колец, в ушах ее раскачивались здоровенные аметисты, а шею украшало громадное ожерелье из изумрудов. Драгоценности давили ее к земле, а она отказывалась составлять завещание. Старуха кружилась в ведьмином танце на самом верху, а волосы влачились за нею, собирая пыль. Этажами ниже прислужницы поглядывали вверх и вздыхали при цокающих звуках ее каблуков.
У нее хватало силы убить любого одними только косами, и на деле именно так она и убила шестерых мужчин в своей жизни. Ста двадцати двух лет от роду, она несколько раз теряла терпение. Ни один мужчина и представить себе не мог, что будет задушен во сне косами собственной жены.
Хотя… следовало бы.
Ни один мужчина и представить себе не мог, что его сердце скормят монстру.
Хотя… следовало бы.
Нынче она волосы распускала свободно. Один из ее мужей как-то назвал ее волосы
М-р Дорнейл был единственным, у кого хватало сил любить ее. На чердаке великолепная бабушка вдевала в уши аметистовые подвески. Волосы шлейфом тянулись за нею.
Кто из нас не пробовал держать в доме престарелую родственницу? Нельзя этого делать. Они выходят на улицу, покупают роскошные продукты, не имея кошельков, бросаются апельсинами в мальчишек разносчиков газет, оскорбляют полицию. Они находят новую любовь среди таких же престарелых потерянных душ, а потом сочетаются браком с незнакомцами в судебном порядке, и все это время их дети охотятся за ними, оказываясь не в силах их поймать. Престарелых, как монстров, как летучих мышей, в клетку не посадишь.
