Ворон молча выскочил за дверь, все еще не веря своим ушам. Осторожно закрыл за собой дверь дрожащей рукой. Последним, что он увидел, была Изабель, рухнувшая в объятья Лиона. Последним, что услышал, был ее шепот с надрывом «Ты — моя гавань, ты — моя пристань».
Руку невыносимо обожгло, Раун отдернул ее и с силой сжал зубы. Вдоль ладони снова сочилась кровью старая рана. Пульсировала. Горела. Скалилась лиловыми осколками. Словно говорила, что ему ничего не удастся изменить. Ничего и никогда.
***
Аньель перестала скакать по тропинке, размахивая мешком с провизией, и медленно, будто с опаской, подошла к цесаревичу. Нойко задумчиво и как будто даже тоскливо смотрел на небо, изредка о чем-то вздыхал и бормотал под нос.
— Эй, цесаревич, — окликнула его козочка и, не дождавшись мгновенной реакции, потянула за перья.
— Чего тебе? — Нойко встрепенулся, сложил крылья и обернулся. — Опять охотницы?
— Нет, мы прошли пост три часа назад. И полигон их прошли уже. Чисто все, — Аньель замотала головой и, попятившись, едва не запуталась ногами.
— Тогда что? — он остановился и непонимающе глянул на нее.
— Ты о Еве говорил, помнишь? — Аньель опустила глаза и неловко постучала кончиком копытца об другое.
— Говорил, — Нойко огляделся, понимая, что разговор в любом случае будет долгим. В нескольких метрах от тропы лежало рухнувшее дерево, вполне годившееся на роль лавки. Нойко направился к нему, махнув рукой козочке следовать за ним.
— Я не знаю такую. Но раз уж мы потом разойдемся по своим дорогам, я хочу найти ее, — Аньель осторожно подошла и, запрыгнув на дерево, свесила ноги. — Как ее искать? И где? Кто это вообще?
От обилия вопросов Нойко только развел руками, даже не зная, с чего начать. О Еве он никогда ничего не узнавал, она была с ним с самого начала. И пока она не покинула империю, казалась ему обыкновенной. На ум тут же пришли совсем крохотные воспоминания, вскользь брошенные фразы, обрывки историй, которые она иногда рассказывала. Картина не цельная, но отчего-то самая яркая в жизни.
— Ева — это, — Нойко запнулся и задумчиво почесал затылок. Кто? Она не была ему сестрой, но почему-то ощущалась родным человеком, сейчас — куда роднее всех остальных. Она не была его нянькой, не была прислугой. Гостья? Тоже нет. — Ева — это мой самый лучший друг, — вырвалось как-то само. — Она была со мной с самого детства, но всего два года.
Аньель недоверчиво скривилась.
Действительно. Всего два года и то в совсем юном возрасте, который большинство детей не вспомнят даже. А он помнил прекрасно. И почему-то та совсем детская дружба казалась настоящей, искренней, значимой. Даже сейчас казалось, столкнись он с Евой, роднее нее не будет никого.
— Она паучиха, — Нойко спохватился и принялся показывать, какая она, но вовремя понял по смеющимся глазам Аньель, что это — лишнее. Как выглядят люди клана Пауков уж она знала не понаслышке. — Но только у нее две руки.
— Она что — калека? — Аньель нахмурилась. — Таких обычно изгоняют в детстве, они медленно плетут, толку с них никакого, как провидицы тоже не очень.
Нойко задумчиво уставился в землю. Он никогда не воспринимал свою Еву калекой. Да и провидицей она была получше тех, которыми сейчас славится округ Быка. Во много раз лучше.
— Эй, цесаревич, чего замолк? — козочка толкнула его острым локтем в бок. — Ну две руки у нее, и? Мне так даже проще будет, двуруких пауков поди еще найди, не спутаю.
— Она отличная провидица, и может лечить раны. Даже если болеет не тело, а как у тебя — дух, — Нойко пожал плечами и укрылся крыльями. Зачем вообще говорить о Еве, если память о ней так легко растоптать копытами.
— Думаешь? — Аньель поджала губы и, зацепившись рукой, наклонилась, заглядывая в глаза. — Она правда поможет?
Нойко только кивал. Аньель спрашивала что-то еще, а он все продолжал кивать, не понимая, что творится в его голове. При мыслях о Еве весь мир как будто потускнел. Будь она рядом, все стало бы хорошо. Она знала ответы на любые вопросы, и уж точно бы помогла найти мать. Она бы образумила Изабель, ведь они часто разговаривали вдвоем на кладбище в ногах у Люциферы. Она бы рассказала всю правду о самой Люцифере и почему Нойко нельзя было видеться с родной матерью. Она бы объяснила, почему ему лгали. Она бы рассказала правду о статуе в кабинете Кираны, и почему все верят в эту чушь. Она бы все исправила. Она бы помогла все исправить.
— Эй, ты меня совсем не слушаешь, что ли? — Аньель бесцеремонно дернула за крыло, разворачивая цесаревича к себе.
— Что? — он как будто очнулся.
— Повторяю для особо глухих сизарей, куда она делась, твоя Ева? — Аньель уперла руки в бока.
— Улетела, — тихо отозвался Нойко, отворачиваясь снова.
— У тебя и мозги голубиные, небось, — козочка презрительно фыркнула. — Довожу до твоего сведения, что пауки не умеют летать, — язвительно бросила она. — Уж мне ли это не знать!
— На пегасе все умеют, если научить, — Нойко усмехнулся, вдруг вспомнив, как они вдвоем учились. Она — держаться верхом, он — на своих собственных крыльях. Пожалуй, ему было даже проще, страх перед лошадьми ему был неведом.
