— Ты не сможешь стать бессмертной, — паучиха перевернула рыбешек и уставилась на огонь. Пламя плясало в ее глазах, искрило лиловым. — Смерть — закон для всех. Такова природа. Таково течение жизни. И есть всего одно исключение — Самсавеил, но поверь, он этому не рад.
— Еще бы знать, как это — умирать, — козочка закрыла глаза. — У нас недавно был фестиваль, года три назад. Я там нашла кошку и спросила ее, но она как будто не поняла моего вопроса. Или соврала. Что ей, жалко было? Прожила свои три жизни, нет бы рассказать, как умирала и что было потом, — бурчала Аньель, постукивая копытцами друг о друга.
— Кошки не помнят, что происходит между жизнями, они остаются привязаны к телу все девять циклов.
— Ясно-понятно, — пробурчала коза. Значит, хотя бы та кошка не врала, уже лучше. Или хуже. — Жаль, больше никто не жил больше раза.
— Жил.
Аньель открыла глаза и уставилась на Еву. Та искоса глянула на нее, а потом снова принялась следить за рыбой.
— Кто?
— Я прожила тысячи жизней здесь. И помню каждую, — паучиха без опаски сунула руку в огонь и вытащила пару рыбешек, одну сразу же протянула Аньель.
— И что там? После? — козочка осторожно перехватила еду, боясь обжечься, и сильно подула.
— Если я скажу, твой страх никуда не денется. Да и ты не поймешь мой ответ. А если даже я все объясню, то ты не перестанешь бояться, — Ева следила взглядом за Нойко, а тот все ходил и ходил, кутаясь в крылья. Как будто это не он торопился обо всем ее расспросить, особенно о Люцифере.
Аньель фыркнула. Ни ответов, ни помощи, одни лишь секреты. Сколько могло бы быть разочарования, если бы она и впрямь ее искала, а узнала бы только это.
— Да и ты уже жила, просто не помнишь.
Коза так и замерла с открытым ртом, готовая приступить к позднему ужину.
— Это в смысле вот сейчас было? — скосила она глаза.
— Вас у Самсавеила не так уж много, и пока жив он, будете жить и вы. Снова и снова. Не так часто, как я. Но все же.
— Это что, вечность что ли? — испуганно промямлила Аньель и сама удивилась своему страху. Мысль о вечной жизни ее пугала точно так же, как мысль о смерти. Путаница какая-то.
— Не совсем. Видишь ли, солнце погаснет, мир исчезнет. Когда-нибудь это произойдет.
— Солнце каждую ночь гаснет, и ничего, — пробурчала Аньель, совершенно сбитая с толку. Ева вдруг заливисто рассмеялась от ее слов, чем еще больше смутила.
Паучиха хотела было что-то сказать, продолжая улыбаться, но передумала и махнула рукой.
— Ответы тебе не помогут, Аньель. И нет волшебного средства, которое по щелчку пальцев сделает тебя абсолютно бесстрашной.
— Ну я вот почему-то так и думала, — козочка тряхнула волосами, убирая их с лица, и принялась за рыбу. — С каждым разом все хуже. Я ненавижу ночь. Весну ненавижу и осень. И себя уже ненавижу тоже. Думала, хоть от вас будет толк, а вот нет, опять разочарование, — бурчала она с набитым ртом.
— Себе поможешь только ты, — Ева играла с огнем, водила пальцем перед ним, а лиловые языки тянулись за ним, рисуя узоры.
— Это чем же? — худые плечи козочки тронула судорога, мурашки покрыли все тело и исчезли. — Я только вспомнила о своих страхах, только поняла, что сейчас ночь, и вот опять.
Она обглодала последние косточки, швырнула скелет обратно в костер и утерла губы. Закатала рукав куртки, развязала рубашку у запястья и задрала тоже. Через мгновения все тело пробила новая судорога, едва заметные белесые волоски встали дыбом.
Ева пристально следила за ней, продолжая играть с огнем. Козочке казалось, что следит она вообще за всем. Так или иначе, бездонные глаза были лишены зрачка, отчего невозможно было понять, куда смотрит паучиха.
— Скажи, Аньель, что тревожит тебя больше — то, что ты боишься умирать, или то, как твое тело переживает твой страх? — тихо поинтересовалась паучиха, складывая руки на коленях. Соединила их, растянула нити, провернула и снова соединила пальцы.
— Пожалуй, — Аньель одернула рубашку, дрожащими пальцами подвязала ленту, поправила куртку. — Пожалуй, — повторила и закусила губу, не зная, что ответить. В минуты, когда страх терзал не сильно, она всегда могла взять себя в руки и отбросить панические мысли. Но как только страх передавался телу, и каждая мышца буквально пропитывалась им, сходя с ума судорогами, сил сопротивляться попросту не оставалось, и ужас завладевал целиком.
— Если я сделаю так, что тело перестанет реагировать на страх, тебе будет легче? — снова спросила паучиха, заглядывая в глаза.
— Можете? — Аньель шмыгнула козьим носом и, вскинув голову, с надеждой взглянула на Еву. А следом надежда сменилась опаской. — Что тогда будет?
Паучиха растянула на пальцах паутину, несколько раз переплела ее, свернув в обод, растянула снова. Розоватые нити поблескивали кровью, Аньель мгновенно уловила ее запах.
— Что будет со мной? — повторила она, сцепляя пальцы в замок, руки уже начинали трястись. Хорошо, что успела поесть.
— Я ведь сказала, страх не будет передаваться телу, только и всего. Уж в своей голове тебе придется с ним справиться, — Ева задумчиво оглядела рожки козы и переплела обод паутины.
